Камал Равикант – Верь. В любовь, прощение и следуй зову своего сердца (страница 39)

Она снова замолкает и прикусывает губу. Я жду, затем спрашиваю: «Вы когда-нибудь видели Джулиана снова?»

«О да, я продолжала встречаться с ним. Теперь, когда мой муж все знал, я сама говорила ему, когда пойду на автостоянку. Он знал, что между нами не было ничего такого, ну, ты понял, учитывая состояние здоровья Джулиана и все такое. Он доверял мне».

«Похоже, он хороший человек».

«Так и есть. Мне очень повезло, – она оглядывается по сторонам в поисках чего-то. – Похоже, мне действительно нужно пройтись».

Она поднимает окурок и засовывает его в карман куртки. Мы начинаем спускаться по тропе.

«Вы в порядке?» – спрашиваю я.

Она ничего не отвечает.

«Если это навевает воспоминания, если вы предпочитаете не говорить об этом, – снова предлагаю я, – я пойму».

«Нет, – она трет глаза ладонями. – Все в порядке. То, что я пережила с Джулианом, было идеальным, и его смерть тоже была частью этого совершенства. Но вначале с этим было трудно смириться».

«А что с ним…?» – начинаю спрашивать я, но останавливаюсь, заметив ее лицо. Она побледнела. Ее щеки стали белыми, как бумага, и я могу разглядеть под ними тонкие вены.

«У него был рак».

Во рту внезапно появляется горький привкус. Я сглатываю несколько раз, чтобы избавиться от него.

«Однажды вечером мы сидели на автостоянке, пили чай, и он произнес: “Я должен тебе кое-что сказать”, а я спросила: “Что же?” Он ответил: “У меня диагностировали рак”, – мышца на ее челюсти дрожит. – Видишь ли, у его типа рака был высокий уровень выживаемости. Ему просто нужно было сделать операцию. Но после операции его организм поддался инфекции. Я каждый день навещала его в больнице. Я познакомилась с его женой – она приняла меня за его друга. Он продолжал терять вес, и однажды вечером я почувствовала в нем что-то такое, что я прежде испытывала с умирающими пациентами. Я просила, умоляла его выкарабкаться. “Молю, молю тебя, поправляйся, я не смогу жить дальше без тебя”. Но он впал в полукоматозное состояние».

Она моргает несколько раз, не сводя глаз с конца туннеля и овала света.

«Знаешь, однажды, сидя рядом с его кроватью, я обернулась к медсестре и сказала ей: “Этот человек много значит для меня”. Она ответила: “Знаю. Мы замечаем такое”.

Его жена хотела быть моим другом. Я стала для нее источником поддержки. Это было странно, потому что у меня был роман – о, как я ненавижу это слово, оно даже приблизительно не описывает того, что было между нами, – с ее мужем. Я была рядом с ней, я помогала ей. Помню, я раньше думала: “Надеюсь, когда-нибудь она обретет то, что я обрела с ее мужем”».

Мы проходим мимо белого ствола бука. Она протягивает руку, срывает лист, подносит его к носу и глубоко вдыхает.

«И вот однажды, – говорит она слабым голосом, – я перестала умолять. Я сказала ему, как сильно его люблю и всегда буду любить. Потом я уехала домой. Вскоре после этого мне позвонила его жена и сообщила, что он при смерти».

Мы продолжаем идти. Она крепко сжимает листок в руке.

«Когда я добралась до больницы, он был в коме, но все еще жив. С ним была его жена. Мы сидели у его постели, и я сказала ей: “Я хочу, чтобы вы знали, что я люблю вашего мужа”. Она ответила: “Я знаю”. Мы просидели несколько часов, потом его жена ушла выпить чаю. Я осталась с ним наедине. Я еще раз поблагодарила его за красоту, которую он привнес в мою жизнь, и сказала: “Когда ты уйдешь, я пойду на автостоянку и буду думать о тебе. Я буду с тобой”. И он открыл глаза как раз в тот момент, когда я закончила говорить. Он посмотрел на меня. В этот момент вошла его жена, и я ушла, чтобы дать им время побыть вдвоем».

Ветви сверху поредели, и солнечный свет освещает тропу. Наши рюкзаки задевают за глинобитные стены.

«Вскоре после этого он умер, – говорит она. – Когда я увидела его тело, оно выглядело таким красивым, словно светилось. Я спросила его жену, могу ли я поцеловать его на прощание, и она сказала “да”. Я наклонилась и поцеловала его в лоб, как делала всегда, когда он был жив, и когда я целовала его, я и вправду ощутила его присутствие – его настоящего, его подлинной сути, вот каким сильным было это чувство – и будто услышала, как он говорит: “Ах ты, дурочка моя милая. Теперь-то зачем меня целовать. Ты всегда была сентиментальной девчонкой”».

Стенки траншеи опускаются до уровня плеч.

«Я пошла на автостоянку и зашла в магазин, чтобы выпить чаю. Думаю, именно там, когда я все осознала – стоя в очереди и заказывая чай на одного вместо двоих, – я чуть не упала в обморок. Потом я выпила чаю и пошла прогуляться по аллее. И вдруг безо всякого предупреждения ощутила его рядом с собой. Это чувство было настолько сильным, что я сказала: “Отойди немного”, и он отошел, как только ветер стих. Потом я поняла, что это он, и умоляла его вернуться, и снова поднялся ветер, и я вновь почувствовала его».

Выход из туннеля становится все ближе, свет ярче. Стены уже нам по пояс.

«Теперь всякий раз, когда я иду и чувствую ветер, я чувствую и его. Не так сильно, как в тот день, но я чувствую его, и это чудесно».

Стены доходят нам до колен, и траншея расширяется. На выходе свет становится ярко-белым.

«Его смерть открыла мне, что такое чистая любовь. Насколько сильной она может быть, даже если человека больше нет рядом с тобой».

Туннель заканчивается. Только что мы были под сводом из веток и листьев, а в следующее мгновение мы уже на открытом лугу. Я слышу журчание ручья и оглядываюсь, но не вижу его. Слева от нас – долина, за ней возвышаются холмы.

Мы идем по высокой траве, ветер треплет низ наших штанов. Тропа вьется все выше. Мы всё идем, и идем, и идем. Никогда раньше я не видел ее такой. Она продвигается вперед все быстрее и быстрее, как будто сжигая что-то позади. У меня болят икры. Мы продолжаем мчаться, ничего не замечая, пока не достигаем вершины холма, и тогда останавливаемся. Мы сидим на наших рюкзаках и смотрим на долину.

«После того, как Джулиан умер, – тихо говорит она, – я посмотрела на свое тело и подумала: “Что это?”, – она указывает на небо. – Впервые я почувствовала, что моя душа где-то там, снаружи. А это… это оболочка. Я почувствовала себя полностью вне своего тела и поняла, что смерть – это лишь маленькая частичка целого».

Она открывает пакет с оливками. Это навевает воспоминания о нашем с ней первом совместном обеде.

«Все те страхи, которые мы испытываем по поводу своего тела, – говорит она, – нас беспокоит, что мы состаримся, что живот отвиснет, появятся морщины – все это не имеет значения. Тело – не что иное, как оболочка, – она кладет обе руки на колени, пакет свисает у нее между пальцев. – Я просто хотела поскорей избавиться от всего этого и присоединиться к нему, – она роняет пакет. – Наши тела разрушаются. Смерть – это всего лишь вспышка, просто вспышка в… чем бы то ни было».

Ее плечи поднимаются и опускаются при каждом вздохе. В ее глазах все еще тот же отсутствующий взгляд, но появилось и что-то другое. Как будто они смотрят не вдаль, а сквозь пространство.

«Разговоры о нем, – говорит она, – навевают много воспоминаний, даже дурацких. Он был частично глух на левое ухо, и в моменты особой нежности я шептала ему на ухо. Он поворачивался ко мне и кричал: “Что?” Я кричала в ответ, и мы оба смеялись, – она смотрит прямо на меня, ее взгляд настолько пристален, что я почти вздрагиваю. – Просто удивительно, по чему мы скучаем, когда они уходят».

Трясущимися руками она прикуривает еще одну сигарету и глубоко затягивается.

«Я была так счастлива, – говорит она. Теперь она улыбается. – Я верю в это. В моей жизни так много прекрасного, что когда я думаю об этом, господи, у меня просто захватывает дух».

Она указывает на меня сигаретой.

«Запомни это, особенный мальчик. Никогда не забывай о красоте».

Солнце скрылось за холмами. Тонкая красная линия пересекает гребни, как будто они охвачены огнем.

«Я не забуду, Кэт».

Над головой проплывают полосы облаков. Красный цвет над холмами усиливается, а низ облаков становится ярко-оранжевым.

«Кэт, мне кажется, что сейчас самое время покурить».

Она протягивает мне сигарету и прикуривает ее. К ее щекам вернулся румянец.

«Я начинаю беспокоиться за тебя», – говорит она, наблюдая, как я затягиваюсь.

«Это последняя», – говорю я, отставив руку с сигаретой.

«И все же я беспокоюсь, – говорит она и смеется. – Мои дети жалуются, что я становлюсь немного похожей на мумию».

Мы курим в тишине. Слышны только редкие завывания ветра. Сначала из вида исчезают холмы, затем облака. Сейчас они в основном серые, чуть красноватые по краям. Остальная часть неба, светло-голубая, темнеет. Когда мы докуриваем сигареты, ветер становится холоднее и начинают стрекотать сверчки. Согласно указателю, который мы прошли, следующая деревня находится менее чем в километре отсюда.

«Брр, – говорю я, и мое лицо покрывается мурашками. – Идемте дальше?»

Она кивает, улыбаясь, и я помогаю ей встать.

«После его смерти, – говорит она, – какое-то время ничто не имело значения. Дети выросли и больше во мне не нуждались. Мой муж тоже не нуждался во мне – по крайней мере, я так думала – ошибочно, – в любом случае я не хотела здесь задерживаться, – ветер хлещет по нам с тихим свистом. Ее улыбка все еще на месте. – Но я рада, что задержалась».