Камал Равикант – Верь. В любовь, прощение и следуй зову своего сердца (страница 30)
Я поднимаюсь наверх, занимаю койку для себя и также раскладываю свои вещи на пустой койке для Кэт. Она остановилась передохнуть в кафе в предыдущей деревне, пока я ушел вперед, чтобы обеспечить нам койки. И наконец я сладко засыпаю.
Когда я просыпаюсь, уже стоит ранний вечер. У меня во рту привкус ваты. Я быстро принимаю душ, выпиваю еще два стакана воды, затем спускаюсь вниз и нахожу Марию на ступеньках крыльца. Она улыбается и похлопывает по месту рядом с собой.
Приют построен на холме, и мы смотрим сверху вниз на городские крыши.
«Симпатичный городок».
«Да, – говорит она. – Тебе стоит посетить замок, он совершенно уникальный».
Я уже проходил мимо него раньше. Построенный рыцарями-тамплиерами для защиты паломников, он все еще выглядел как военный форт. Если не принимать во внимание туристов, толпящихся у стен.
Я качаю головой: «На мой вкус, там слишком многолюдно».
Она выгибает бровь: «Ты бы хотел, чтобы все это принадлежало только тебе?»
После бескрайних полей и открытого неба начинаешь испытывать презрение к толпе. Особенно к той, которая состоит из туристов, прибывающих сюда на автобусах и уезжающих обратно в свои комфортабельные гостиничные номера. Забавно, как, даже будучи паломником, ты становишься заносчивым.
«Было бы неплохо».
Она наклоняет голову, ее губы приоткрываются. Хитрая улыбка.
«Почему, молчун? Ты хочешь затеряться в истории?»
«Не совсем, – отвечаю я. – Скорее – найти себя».
Улыбка исчезает. «Это возможно».
«Затеряться или найти?»
«И то, и другое, – говорит она, слегка поворачиваясь лицом к холмам. – Я потеряла себя на Камино. Я шла по грязи, под дождем, по городам, через горы, вдоль рек. Мы прошли свыше тысячи миль – я и мой муж».
«Свыше тысячи?» Это вдвое больше обычного Камино. Просто безумие.
«Мы шли пешком из Голландии».
«Почему было не начать с Ронсесвальеса?»
«Из-за моей церкви. Я хотела послушать мессу, выйти за дверь и пройти весь путь до кафедрального собора в Сантьяго. Мой муж подумал, что я сумасшедшая, но он пошел за мной. Он не хотел оставлять меня одну. Что ж, в некотором смысле мы и были одиночками. Каждый день я уходила первой, а потом он следовал за мной, но мы встречались, чтобы поесть и поспать. Мы были поодиночке и вместе».
Она смотрит на заходящее солнце.
«Иногда, когда я шла под дождем или по полю, я целый день не знала, кто я такая. Я просто была, понимаешь? Но были и дни, когда я узнавала себя. По-настоящему познавала себя, – она качает головой. – Это были моменты такой ясности».
«Сколько времени это заняло?»
«Три с половиной месяца».
«Ух ты», – выпаливаю я. Я не могу себе представить такого долгого пути. С другой стороны, до какого-то момента я не мог представить, что останусь на Камино дольше семи дней. Жизнь. Она меняет твою точку зрения.
«Ну да, – говорит она небрежно, как будто уже неоднократно слышала подобную реакцию. – Но когда я дошла до конца, это оказалось недостаточно долго. Я заплакала, когда увидела собор. Моя мечта перестала быть просто мечтой. Когда я прикоснулась к ногам статуи святого Иакова, там были эти, как вы это называете, отпечатки? Как будто кто-то вдавил свои пальцы в камень. Можешь себе представить, откуда они взялись?»
Я пожимаю плечами: «Ни малейшего представления».
«От каждого паломника, прикоснувшегося к этой статуе. Сколько миллионов их было, сколько столетий понадобилось, чтобы оставить эти следы? Это заставило меня… Я почувствовала себя смиренной. Такой смиренной».
«Как Крус-де-Ферро», – говорю я, думая обо всех этих камнях. Она сует ноги в свои черные босоножки и встает.
«Я сейчас кое-что понял, – говорю я. – Когда я отправился в учебный лагерь пехоты, то пробыл там почти три с половиной месяца. И когда я вышел оттуда, я был уже не тем мальчиком, который пришел туда».
Она улыбается: «Видишь, ты действительно понимаешь».
Когда она возвращается к работе, я сижу на ступеньках и смотрю, как солнце опускается за холмы, пока не остаются только розовые облака. Остальная часть неба темно-синего цвета. Начинает усиливаться ветер.
Появляется Кэт с группой паломников. Кэт по пути нашла аптеку и купила мазь с антибиотиком от моей глазной инфекции, в то время как остальные наткнулись на пиццерию.
«Там можно поужинать, – говорит один из паломников. – Не хотите присоединиться к нам?»
«Пойдем, – говорит другой. – Там готовят вкуснющую пиццу».
Я отказываюсь. Независимо от того, насколько вам нравится чье-то общество, время, проведенное в одиночестве на Камино, когда можно просто отдохнуть и никуда не ходить, – это нечто особенное. Я остаюсь на улице до появления первых звезд, затем иду посидеть в гостиной наверху с бутылкой вина и пролистать коллекцию книг приюта о Камино.
Кэт подходит ко мне в очках для чтения: «Пора принимать твое лекарство».
Я захлопываю книгу, лежащую у меня на коленях: «Спасибо».
«Самому нанести мазь довольно сложно. Давай я тебе помогу».
Образ моего отца на больничной койке мелькает у меня в голове. Его лицо – застывшая маска, его тело под одеялом такое сухонькое и детское, его глаза широко раскрыты и вращаются по кругу.
У меня щиплет глаза, и я чувствую, как слезы скатываются по моим щекам на шею. Кэт протягивает руку, чтобы нанести мазь мне на глаза, затем останавливается.
«С тобой все в порядке?»
Я киваю: «Извините. Я немного пьян. Я просто думал о своем отце».
«Правда?»
«Он умер несколько месяцев назад».
Она нежно поглаживает меня сзади по шее. Я чувствую тепло, исходящее от ее руки, как уют от огня в суровую зимнюю ночь.
«Бедный ты мой мальчик. Не нужно, чтобы слезы смывали лекарство». Затем, спохватившись, она добавляет: «Чертова смерть».
«Не смерть меня так сильно беспокоит, – я ловлю себя на том, что говорю вслух, – а страдание».
«Твоего отца?»
«Да».
«На днях я расскажу тебе свою историю о смерти», – говорит она, оттягивая мое нижнее левое веко вниз и накладывая на него слой мази. Это очень больно. Она нежно гладит меня по голове, пока я моргаю, пытаясь прогнать боль.
«Спасибо», – говорю я с закрытыми глазами, когда она заканчивает.
«О боже, не благодари меня. Хотела бы я, чтобы все мои пациенты были похожи на тебя».
Она уходит к своей койке. Я жду, пока смогу открыть глаза и ясно видеть, затем возвращаюсь к вину и книгам. Если не считать храпа, в убежище царит тишина.
Мария входит в комнату и ставит у моих ног большой медный таз, наполненный водой. Она пахнет эвкалиптом. Ее улыбка выводит меня из задумчивости. Я улыбаюсь в ответ.
Она садится напротив меня на табурет и опускает мои ноги в таз. Вода холодная.
«Разве вода не должна быть теплой?» – спрашиваю я.
«Ты слишком многого просишь для того, кто получает это бесплатно».
«Простите».
Она улыбается: «Ты слишком серьезен. Холодная вода работает лучше. Доверься мне».
Она кладет мои ноги к себе на колени, проводит костяшками пальцев по пяткам. Я опускаюсь на диван, чувствую, как ее большие пальцы массируют нижнюю часть моей левой ступни. За последние четыре месяца мои ноги пронесли меня через всю Индию, а теперь и Испанию. Самое большее, что я для них сделал, – это менял носки. Мария обращается с ними, как со стопами святого.
«Я прошла пешком более двух тысяч километров, – говорит она. – По пути один человек помассировал мне ноги в приюте. К тому моменту я так устала, была так вымотана. Это было именно то, что нужно. Когда я приехала сюда, я знала, что тоже буду делать это».
«А когда вы вернетесь в Голландию?»
«То что?»
«Будете делать там массаж ног?»