Калья Рид – Мое безумие (страница 41)

– Художественный класс? – Риган хлопает в ладоши и насмешливо улыбается медсестре. – Довольно вариантов! Я так взволнована, что сейчас нарисую единорога верхом на радуге.

Медсестра разворачивается на каблуках и уходит.

Мои глаза прикованы к лежащей передо мной книге. Последние сорок минут я раз за разом перечитываю одну и ту же страницу, ожидая, когда слова, наконец, соединятся вместе и я окунусь в прекрасный мир рассказа. Увы, этого не происходит. Над моей головой повисло черное облако, и оно отравляет мне настроение. Я хочу наброситься на любого, кто смотрит в мою сторону. Наверное, в моих собственных интересах – и в интересах всех вокруг – было бы остаться сегодня в своей комнате, но я не смогу усидеть на одном месте, даже если попытаюсь.

Обычно, когда у меня сдают нервы, меня утешает Эвелин. Я беру ее на руки и обнимаю. Но сейчас она впервые с одной из медсестер, и теперь я начинаю сожалеть о своем решении. Утром это звучало великолепно. Эвелин всю ночь проплакала, сколько бы я ее ни утешала. Как будто она тоже поняла слова Уэса, которые он бросил мне напоследок, и теперь тоже мне не доверяет.

Сьюзен, одна из добрых медсестер, предложила присмотреть за Эвелин. Она сказала, что иногда мамам нужно побыть наедине с собой. Я согласилась. Ее шок был очевиден.

Обычно я бы никому не позволила позаботиться об Эвелин. Но Сьюзен протянула руки, и я с предельной осторожностью вручила ей Эвелин. Почти сразу рев прекратился.

Тишина была оглушительной, и с тех пор единственное, что я слышу, это слова Уэса, гулким эхом разносящиеся вокруг меня:

– Что, если из нас двоих злодей в нашей истории – это ты… Что, если из нас двоих злодей в нашей истории – это ты… Что, если из нас двоих злодей в нашей истории – это ты…

Риган откидывается назад, пока ее стул не упирается в стул Ксандера. Причина его пребывания в Фэйрфаксе неизвестна. Знаю лишь, что он болтает практически со всеми и находится здесь дольше меня.

– Что ты делаешь? – спрашивает его Риган. Причем довольно громко.

– Спокойно читаю! – кричит он в ответ. – Тебе стоит как-нибудь попробовать.

– Ребята, – предупреждает медсестра. – Успокойтесь.

Риган ловит на себе мой пристальный взгляд. Ее стул с громким стуком приземляется на все четыре ножки. Я невольно вздрагиваю. Она кладет подбородок на спинку стула и в упор смотрит на меня.

– Что ты делаешь?

– Смотрю, как ты разговариваешь с Ксандером.

– И давно ты здесь? – ни с того ни с сего спрашивает она.

– Давно, – кратко отвечаю я.

– Сколько? – уточняет она. – Четыре года? Пять? Два? Назови примерную цифру.

Если это ее способ завязать разговор, ей нужно придумать что-нибудь получше. Во мне закипает гнев, умоляя выпустить его на поверхность. Но я изо всех сил стараюсь его подавить.

– Это так важно?

Я прикусываю язык, чтобы не сказать то, что мне известно, но о чем я позже пожалею. Очевидно, я не хочу разговаривать с Риган. Но она остается на месте и смотрит на меня.

– Как твоя дочь?

– Хорошо.

– Где она?

Я сажусь прямо и смотрю на нее.

– С няней.

– То есть Фэйрфакс – это не только психушка, это еще и гребаные ясли. Ну, кто бы мог подумать!

Я не отвечаю.

– Нам нужно в срочном порядке повесить снаружи табличку. Я ее так и вижу. – Она разводит руки, как будто между ними вот-вот возникнет радуга. «Фэйрфакс: пусть у ваших детей день за днем сносит крышу».

Слова Риган идеально сочетаются со словами Элис: «Фэйрфакс – не место для ребенка».

Сама эта мысль вызывает у меня еще большую злость.

Дыши глубже, говорю я себе. Улыбнись и сделай вид, что ее нет рядом. Но мой мир движется по нисходящей спирали. Меня так и тянет сдавить руками шею Риган, просто чтобы она заткнулась.

– Хотела бы я знать, почему ты здесь, – говорит она.

Прежде чем уйти, я кладу руки на стол и наклоняюсь к ней ближе.

– Главное правило Фэйрфакса – никогда не спрашивай у других, как они сюда попали, почему они здесь и как давно. И что-то подсказывает мне, что ты не впервые в таком месте, как Фэйрфакс. Наверняка тебе отлично известны правила.

Я знаю, мои слова задевают ее за живое. Она таращит на меня глаза, но затем медленно улыбается.

– Так может говорить только псих.

Я пожимаю плечами. Возможно, позже я пожалею об этом, но не сейчас.

– Мне кажется, я знаю, почему ты здесь. Хочешь знать?

Я ухожу и бросаю через плечо:

– Нет.

– Ты здесь потому, что ты слабая! – кричит она. Я мгновенно замираю на месте. Кровь отливает от моего лица. Я не оборачиваюсь, но спиной чувствую злорадную улыбку Риган.

– Да-да, ты слабая. Ты тут ходишь повсюду, как будто эта гребаная психушка принадлежит тебе, уверенная в том, что твоя жизнь идеальна, но правда в том, что ты слабая и бесхребетная. Ты – жертва.

Жертва. Риган выплевывает это слово, как будто это яд.

Я не могу больше это слышать и резко оборачиваюсь.

– Заткнись!

Риган улыбается, вскакивает со стула и становится за другим пациентом.

– Этот тип говорит с собственной рукой. Не знает дней. Одним словом – чокнутый.

Она бежит к следующему столу, садится на свободное место и указывает на женщину, которая смотрит на часы.

– Эта думает, что сейчас 1993 год. Курт Кобейн все еще поет, а Клинтон – президент. С ней все ясно.

Затем она медленно встает и смотрит мне в глаза.

– Но ты? Ты видишь себя. Ты говоришь. Ты здесь. И при этом втягиваешь голову в плечи перед всеми, кто тебя окружает. Малейший вызов становится для тебя препятствием, и ты сдаешься. Ты только и делаешь, что таскаешь с собой этого дурацкого младенца…

Риган безбашенная. Риган шумная, вечно прикалывается и тычет носом других в их проблемы, чтобы никто пристально не взглянул на нее и не заметил ее собственных. Я это знаю и все же возвращаюсь туда, где она стоит. Я заглотила наживку.

– Заткнись!

– Ты можешь менять ей дурацкий подгузник. Можешь кормить ее, можешь ее баюкать. Но это ничего не изменит. Хочешь знать почему? – Она наклоняется ближе. – Потому что ты плохая мать.

Ксандер ругается себе под нос. Он не смеется. Сьюзен на сестринском посту, но медленно встает со стула, пристально наблюдая за Риган. Элис улыбается.

Не попадайся на удочку, – говорю я себе. – Это ловушка.

Но это выше моих сил. В моей голове продолжают эхом звучать два слова: плохая мать. Плохая мать. Плохая мать. Они становятся все громче и громче, и вскоре мне кажется, что их в мегафон кричат мне в ухо.

Риган видит мое смятение. Она смеется, сначала медленно, но вскоре хватается за живот, буквально корчась от хохота, и слезы текут по ее лицу.

Глаза мне постепенно застилает красный цвет. Это все, что я вижу. Гнев, кипевший внутри меня уже несколько дней, наконец вырывается на поверхность. Так резко и с такой силой, что я не успеваю подумать о своих действиях.

Я перелезаю через стол и сбиваю Риган с ног. Я застала ее врасплох. Она растеряна, она хватает ртом воздух. Я спешу этим воспользоваться.

Вокруг меня возникает переполох. Ножки стульев царапают пол. Люди движутся. Но я не останавливаюсь. Мои руки сжимают ее горло, сдавливают его изо всех сил.

– А ты сама, Риган? – Я тяжело дышу. – Расскажи мне свою гребаную историю.

Ее лицо синеет. Я продолжаю сжимать ей горло, даже когда вижу в ее глазах страх. Я глубоко вдавливаю большие пальцы в ее кожу.

– Расскажи мне, от чего ты бежишь! – требую я.