Калли Харт – Реквием (ЛП) (страница 4)

Все это очень необычно, но неважно. Мы уже зашли так далеко.

Гейнор помогает мне с двумя сумками, вытаскивая их из багажника.

— Господи, детка, что у тебя там, кирпичи?

— …у тебя там, кирпичи? — заканчиваю предложение вместе с ней, прекрасно зная, что она собирается сказать.

Гейнор показывает мне язык — очень по-детски.

— Вообще-то, это книги, — говорю я ей.

— А-а-а. Ты захватила свою коллекцию Шекспира. Трагедии.

— Нет. Это пятнадцать экземпляров «Поваренной книги анархиста»¹.

— Соррелл!

— Что? Это все разные издания. В некоторых из них есть обновленная информация. О, и еще я захватила книгу о ядовитых растениях и о том, как их использовать.

Бедная Гейнор. Она белая, как полотно.

— Ты сведешь меня в могилу раньше времени, дитя, — заявляет она. — Как это будет выглядеть, когда полиция появится в кампусе, чтобы расследовать смерть мальчика…

— Расслабься. Клянусь, это Бронте. Это всего лишь Бронте.

Гейнор невнятно рычит что-то насчет того, что это совсем не смешно, и неторопливо уходит по узкой единственной дорожке, которую нашла прямо за телефонной будкой.

И действительно, после спуска по склону и спотыкания о корни деревьев в сумерках тропа выводит нас на галечный берег огромного озера. Вода прозрачная как стекло, и ровная как зеркало. Ни малейшей ряби. От вида действительно захватывает дух. На другой стороне озера линия деревьев теперь выглядит темным черным силуэтом на фоне угасающего неба. На востоке мерцает одинокая звезда, достаточно яркая, чтобы ее можно было разглядеть сквозь тонкие облака, которые удивительно быстро проносятся по горизонту.

— Ты только посмотри на это, — Гейнор выглядит задумчивой, как всегда. — Красиво, не правда ли?

— Да, наверное. — У меня больше нет той части моей души, которая раньше распознавала и ценила красоту. Она умерла месяц назад. Однако имеет смысл согласиться с Гейнор, когда ее слова пронизаны таким благоговением. Это каким-то образом убедит ее, что я не совсем мертва внутри.

Причал представляет собой не более чем небольшой деревянный помост, выкрашенный в белый цвет. Он выглядит новым. На прочных планках нарисован большой черный герб, внутри которого выгравированы буквы «Т» и «А», предположительно от Академии «Туссен». Я ожидаю, что по озеру промчится лодка или что-то в этом роде, но после сорока минут ожидания, когда становится все холоднее, а ночь надвигается со всех сторон, происходит нечто гораздо более неожиданное.

Сначала мы слышим его — пронзительный механический вой, который поначалу является лишь слабым намеком на звук, но по мере приближения становится все ближе…

— Ты, должно быть, шутишь, — я смотрю в небо, недоверчиво качая головой.

Это гребаный гидросамолет.

Гейнор как ребенок в рождественское утро. Она кричит, хлопает в ладоши, кипит от возбуждения, когда изящный маленький белый самолет приземляется на воду, опираясь на лыжи, и небрежно паркуется у причала.

Выскакивает темноволосый парень лет тридцати с небольшим, черты его лица ничего не выражают, но… да, то, как напряжены его плечи, как его ноздри слегка раздуваются — он сейчас не в восторге.

— Вы, дети, должны были быть здесь самое позднее к четырем, — ворчит он. — Небезопасно взлетать и садиться здесь в темноте.

— Прости! — Гейнор улыбается от уха до уха, глядя на самолет; самое последнее, что она выражает — это сожаление. Не думаю, что когда-либо видела ее такой взволнованной. — Мы понятия не имели о дороге, и о том, что нам придется спуститься сюда, и… вау, я просто… это «Пайпер PA-18 Супер Каб»?

Пилот бросает на нее ошарашенный взгляд. Хотя он и близко не так удивлен, как я.

— Не знала, что ты любишь самолеты?

— Наметанный глаз, — говорит пилот. — Да, это «Супер Каб». К сожалению, у нас нет времени болтать об этом. Если собираешься в «Туссен», то давай сумки и садись прямо сейчас, — говорит он мне. — Я разворачиваю эту штуку и возвращаюсь в ближайшие пятнадцать секунд, с тобой или без тебя. Ты садишься или как?

2

СОРРЕЛЛ

Гейнор — сначала лишь темная точка, затем становится размытым пятном, а потом и вовсе исчезает.

Я хотела проводить ее обратно к машине, но Джереми (так, по-видимому, зовут пилота гидросамолета) велел мне занять свое место, а сам повел ее обратно вверх по склону к «Субару». Мужчина вернулся в мгновение ока, самолет набрал скорость, потом пронесся над озером, а затем мы поднялись в воздух, казалось, за считанные секунды.

— Я не личное гребаное такси, — ворчит он, когда самолет сильно кренится влево. Мы огибаем озеро по периметру, вода под нами — отражающее черное зеркало.

Я ничего не говорю. Джереми взбешен, и будет продолжать злиться, что бы я ему ни сказала. Ковер деревьев катится вперед, в ночь. Во всех направлениях я вижу только деревья и темные, вырисовывающиеся вдали очертания гор.

Мы находимся в воздухе целых десять минут, прежде чем Джереми говорит мне сидеть смирно, а затем выравнивает самолет, и мы снижаемся. Мы приземляемся на другом озере — подождите, или на том же озере? Этого же не может быть, — и Джереми подруливает к гораздо большему, более впечатляюще выглядящему причалу, благодаря чему все это выглядит просто.

— Скажи Форд, что я возьму за это двойную гребаную плату, слышишь? — говорит он мне, хватая мои сумки и бросая их на причал.

— Уххх. Должна ли я?.. — указываю через плечо, в темноту.

Удивительно, насколько темно, когда вы выезжаете из города, и нет никакого окружающего освещения, чтобы отбросить какие-нибудь тени. Понятия не имею, в каком направлении мне следует двигаться, если я хочу найти школу.

— Нет, — огрызается Джереми. — Не уходи никуда. Ты только сломаешь свою гребаную шею. Просто подожди.

Его отношение чертовски дерьмовое, но в некотором роде забавное. Мне нравится, как мужчина щедро разбрасывает слово «гребаный».

«Он также довольно сексуален, тебе не кажется?» — комментирует голос в моей голове. Голос Рейчел.

Я тихо смеюсь себе под нос, во мне поднимается волна печали; это именно то, что она прошептала бы мне на ухо, если бы была здесь. И да, ворчливый Джереми довольно сексуален. Он привязывает самолет, как будто это лодка, и снова хватает мои сумки, спеша вдоль причала к твердой земле. В конце причала нас ждет гольф-кар. Я подумываю о том, чтобы спросить Джереми, нельзя ли мне погонять, но не думаю, что его вспыльчивый нрав сейчас может воспринять шутку.

Мужчина пыхтит, бормоча что-то себе под нос, взбираясь на холм и пересекая огромное поле. Мы резко поворачиваем, гольф-кар опасно накренился, а затем…

Вау.

На фотографиях Рейчел это место выглядело впечатляюще. Величественно. Но даже в темноте это нечто гораздо большее. Академия «Туссен» огромна. Внутри здания горит только один свет — над тем, что выглядит как входная дверь, под большим навесом. Остальная часть здания с его резными каменными перемычками, фронтонами и парапетами представляет собой шедевр викторианской эпохи. Плющ обвивает восточное крыло здания, его усики плотно цепляются за каменную кладку. Западное крыло образовано колоннадой, монолитными колоннами, усеивающими крыльцо, семь, восемь, девять… нет, десять чудовищных каменных цилиндров, высотой в семь этажей, доходящих до замысловатого железного гребня, который тянется по всей длине парапета длиной в пятьдесят футов. Гигантский купол занимает почетное место на вершине всего этого, его панели из чеканного золота почему-то яркие и великолепные, даже без отражающегося от них солнечного света.

— Ох… боже мой, — выдыхаю я.

— Да, да, да. Это великолепно. Пошли. Мне нужно, чтобы ты зарегистрировалась, чтобы я мог пойти домой, — Джереми снова забрал мои сумки. Он уже на полпути вверх по истертым каменным ступеням, ведущим ко входу, прежде чем я вылезаю из гольф-кара.

Каким-то образом мгновение спустя у меня в руках оказывается блокнот. Я записываю свое имя в реестр. Зажав фонарик в зубах, неся по сумке в каждой руке, Джереми ведет меня по длинному, извилистому, темному коридору, предупреждая, чтобы я ни к чему не прикасалась, а затем ведет вверх по лестнице. Один пролет, потом еще один. Я мало что вижу в узком луче света, отбрасываемом фонариком, но чувствую, какой мягкий ковер под ногами. Чувствую запах пчелиного воска и слабый намек на что-то цветочное и чистое. Тишина почти раздавливает меня.

Джереми сворачивает направо, спеша по широкому коридору, жестом предлагая мне поторопиться и следовать за ним.

— Где все? — шепчу я.

— А как ты думаешь, где они, черт возьми? Все спят.

— Но еще же слишком рано…

— Ха! Сейчас, блять, два часа ночи! Как думаешь, почему я так отчаянно нуждаюсь в своей постели?

Он лжет. Быть такого не может.

— Но были сумерки. По-настоящему стемнело только тогда, когда мы ждали тебя.

Джереми резко останавливается и бросает мои сумки.

— Это здесь. «Секвойя» 13. Завтрак подается в шесть тридцать. Поскольку ты в «Секвойе», то идешь в комнату «Секвойи» для переклички, — делает вдох Джереми, оценивая меня очень проницательными, очень голубыми глазами. — Сумерки здесь субъективны, Принцесса. Иногда темнеет в четыре. Иногда вовсе не темнеет. Зависит от времени года и освещения.

— Освещения?

Джереми фыркает. Он, очевидно, думает, что я медлительная.

— Северное сияние? Авроральное свечение? Мы иногда видим их здесь. Они были сумасшедшими в этом году. А сейчас я ухожу. У тебя все?