Калли Харт – Безумство (страница 38)
Я прочищаю горло.
— Конечно.
— Думаю, что тебе, вероятно, следует последовать моему примеру и быть немного помягче с Зандером. Он действительно пытается все наладить с тобой.
Моя улыбка хочет съежиться и умереть, простое упоминание о Зандере Хокинсе производит такой эффект, но я твердо фиксирую ее на месте.
— У него толстая кожа. Он может это вынести.
— Возможно, — соглашается Сильвер, склонив голову мне на плечо. — Но в один прекрасный день он сдастся. Он перестанет пытаться, и что тогда? Думаю, ты просто должен спросить себя... помимо того факта, что он заплатил кому-то, чтобы попытаться убить тебя, и знал, кем был твой отец, когда вы, ребята, встретились, ты думаешь, что он действительно был твоим другом? Если так, то тебе, вероятно, следует простить его и двигаться дальше, прежде чем ты потеряешь его насовсем.
В течение следующих тридцати минут люди медленно просачиваются в закусочную. В животе у меня все переворачивается, и я начинаю жалеть, что пошутила насчет того, что меня стошнит прямо на сцене. Какого черта я опять согласилась на это? О чем я только думала? Я провела весь прошлый год, пытаясь убедить людей не замечать меня, не пялиться на меня, не привлекать к себе внимания, и теперь целенаправленно ставлю себя в центр внимания, прося жителей Роли сделать прямо противоположное.
Это все папа виноват. Если бы он не преподнес это так, что мы выполняем какую-то общественную работу в Роли, помогая Гарри, то я бы сейчас лежала на диване Алекса, свернувшись калачиком и смотря телевизор.
Алекс идет через всю закусочную. Он настраивает мою гитару так, чтобы звук шел через большие колонки, которые Гарри установил по обе стороны маленькой треугольной сцены, уютно устроившейся в углу в задней части закусочной. Я смотрю на него, мои пальцы покалывает как сумасшедшие, адреналин проносится через все мое тело. Черт, я вообще не смогу играть, если буду так сильно трястись.
Я стою спиной к людям, занимающими свои места в кабинках, вокруг столов и у стойки, стараясь не паниковать каждый раз, когда раздается звонок над дверью и появляется кто-то новый. Алекс, кажется, совершенно не замечает того количества людей, которые не боятся погоды и вышли из дома только для того, чтобы посмотреть, как мы играем. Парень невозмутим, когда велит мне сесть на табурет и устанавливает микрофон, в который я буду петь песни. Я в нескольких секундах от того, чтобы разрыдаться, когда Алекс просит меня сказать что-нибудь в микрофон, чтобы проверить уровень звука.
Он почти роняет микрофон, когда смотрит на меня, и видит, в каком я состоянии. Положив ладони мне на плечи, парень пригибается, чтобы оказаться на одном уровне со мной.
— Эй, эй, эй. Ты реально так напугана? Если хочешь, мы можем уйти отсюда прямо сейчас. Моя квартира в тридцати секундах отсюда, через дорогу. Мы запремся в квартире еще до того, как кто-нибудь поймет, что мы сбежали.
Я издаю хриплый смешок.
— Гарри никогда меня не простит. Посмотри на всех этих людей, которые пришли. Он сегодня вечером собирается удвоить свои доходы…
Здесь действительно очень много людей. Они заказывают кофе и горячие бутерброды, тихо переговариваясь друг с другом в своих маленьких группах, но все их стулья повернуты к нашему темному маленькому углу, так что они могут лучше видеть таинственных музыкантов, которые будут выступать здесь сегодня вечером.
— Узнаешь кого-нибудь? — бормочет Алекс, бросив равнодушный взгляд через плечо.
Я медленно киваю.
— Холлидей привела своего младшего брата. Они сидят за стойкой. Папа сидит через пару мест от них. Какого черта он так нервничает? Не он же стоит здесь на сцене.
Но лицо отца, каким бы озабоченным оно ни было, обнадеживает. Он подстриг бороду, которая уже начала казаться немного жутковатой, до приемлемой длины щетины, и надел рубашку на пуговицах под пуховик, что полностью нарушает его новый дресс-код «я-никогда-не-буду-носить-что-нибудь-элегантное-снова-потому-что-твоя-мать-не-может-заставить-меня». Дресс-код я полностью одобряю. Хотя темно-серый материал ему очень идет. Я бы никогда не сказала ему об этом в лицо, но он действительно выглядит очень эффектно.
Я продолжаю прочесывать закусочную, высматривая знакомые лица.
— Здесь Гарриет Розенфельд из школы.
Алекс ухмыляется, распутывая длинный кабель и вставляя его в заднюю часть усилителя.
— Аааа. Трубачка. Ты ведь рада, что согласилась давать мне уроки вместо того, чтобы подсунуть меня ей? Сегодня вечером я мог бы играть Reveille с ней…
— Я не соглашалась давать тебе уроки. Ты не оставил мне выбора. О боже... это?..
Алекс смотрит вверх, следуя за моим взглядом, и его руки все еще лежат на гитаре.
— Ага, это она, — отрезает парень. — Я не разговаривал с ней с тех пор, как она тогда пришла в квартиру. Хотя она все время звонила…
С другой стороны, пробираясь сквозь толпу, социальный работник Алекса, Мэйв, похоже, пытается найти место, чтобы сесть. Она замечает свободное место в баре и быстро занимает его... прямо рядом с моим отцом.
— Хорошо. — Алекс прочищает горло. Он вдруг выглядит несчастным.
Мейв не должна быть здесь. Для Алекса, я уверена, она — дурное предзнаменование. Женщина сообщила ему новость, которая навсегда изменила его жизнь. Должно быть, это было очень тяжело для нее. Это была не ее вина. Смерть Бена не имела абсолютно никакого отношения к Мейв, но для Алекса, каждый раз, когда он смотрит на нее, я уверена, все, что он слышит — это ее голос, повторяющий эти слова снова и снова…
У стойки папа поворачивается и улыбается Мэйв, и что-то неприятное скручивается у меня в животе.
— Ладно, детишки. Думаю, это то, что надо. — Гарри появляется рядом со сценой с двумя бутылками кока-колы и парой стаканов льда для нас.
Я на секунду замираю от желания спросить, нет ли у него текилы, но останавливаю себя. Гарри старой закалки; он не стал бы подавать алкоголь подростку, даже если бы у него была лицензия на алкоголь. Кроме того, папа этого не одобрит и разозлится, что я задала одному из его друзей такой идиотский вопрос.
— Кажется, все, кого я пригласил, уже прибыли, — весело говорит Гарри. — Не уверен, что вы, двое, собираетесь играть, но некоторые местные жители сделали несколько запросов. Все очень просто. Ну, знаешь, Эрик Клэптон. «Иглз». Я сам люблю Hotel California.
Алекс скорчил гримасу. Я думаю, что он пытается улыбнуться, но у него не очень получается.
— Мы не будем играть Hotel California, Гарри.
Старик отмахивается от отказа Алекса так, словно предвидел, что так и будет.
— Ладно, ладно. Без проблем. Держу пари, что вы, ребята, все предусмотрели. Мы все будем просто сидеть, и наслаждаться этим зрелищем. Как насчет этого? — Он торопливо уходит и встает за стойкой, не дожидаясь ответа.
Алекс протягивает мне гитару, а сам садится на табурет в трех футах от меня, надевая через голову ремень своего инструмента. Сейчас он кажется немного мрачным, как будто присутствие Мэйв все усложнило и разрушило игривое настроение, с которым он вошел сюда.
— Ты готова? — спрашивает он. Когда Алекс смотрит на меня, его глаза становятся жесткими, как гагат, но потом они смягчаются. — Ты будешь просто потрясающей. Я уже знаю, что это так. Просто играй. Не беспокойся ни о ком из них, и я сделаю то же самое, хорошо?
Сделав неглубокий, дрожащий вдох, я киваю.
— Хорошо.
Мои пальцы двигаются к струнам гитары, точно зная, где они должны быть без посторонней помощи, и я останавливаюсь, повторяя одну и ту же фразу снова и снова в своей голове.
А затем я начинаю играть.
Вначале ноты приходят неуверенно. Мои пальцы делают то, что они делали в течение многих лет, скользя вверх и вниз по ладам, моя другая рука медленно перебирает струны, как и положено... но я не могу продвинуться дальше вступления песни, спотыкаясь на одной и той же ноте, выбирая те же струны.
Краем глаза я вижу, как Алекс расставляет руки, готовясь вступить. Когда я не могу снова пройти мимо того же цикла нот, он тихо говорит рядом со мной, так что только я могу его слышать.
— Respira e basta
Музыка тут же склеивается, и мои пальцы прерывают цикл. Я даже не знаю, как это происходит, но достаточно просто звука голоса Алекса…
Landslide от «Флитвуд Мак» вытекает из меня, первая строчка песни уже вылетает из моего рта, прежде чем я даже осознаю, что пою.
Но я же не пою.
По крайней мере, не перед людьми. Никогда перед людьми. Это то, что я делаю сама, одна, когда уверена, что меня никто не слышит. Мой отец, мама, Макс. Даже Алекс. Я никогда даже не напевала перед ним из страха поставить себя в неловкое положение.
Вот черт! Вот дерьмо, вот дерьмо. Что же я делаю? Мой собственный проклятый страх парализовал мои чувства, и я просто отреагировала, просто сделала то, что было естественно, и теперь уже слишком поздно. Я не могу просто... остановиться. Я вся горю, мои щеки горят, мое тело сжимается, как будто я могу свернуться калачиком и просто исчезнуть…