Калли Харт – Акт бунта (страница 4)
— Я возьму бургер. Средний. Маринованные огурцы. Помидор. Без релиша и майонеза. И бутылку «Перони».
Выражение лица бармена немного ожесточается от моего тона. Он читает меня громко и ясно, а это значит, что парень хорошо справляется со своей работой. Наверное, загребает чаевые. Бармен, который читает своего клиента в первые несколько секунд, знает, нужно ли этому человеку плечо, чтобы поплакаться, или просто, чтобы шоты текли рекой и вечеринка началась, или уважение и личное пространство. Или, в моем конкретном случае, чтобы принесли пиво и гамбургер, а затем свалили к черту.
Парень выглядит разочарованным. Вздохнув, он говорит:
— Я должен проверить документы, чувак. Ты сексуальнее, чем грех, с бритой головой и татуировками, но ты молод. А я не собираюсь терять работу из-за хорошенького лица.
Хорошенького лица?
К черту его.
Это не раздражало бы так сильно, если бы не слышал это тысячу раз раньше. Стал бы я работать моделью большую часть лета в Европе, если бы не соответствовал определенным критериям? Черт возьми, нет. Спотыкались бы девушки о собственные ноги, если бы я не выглядел определенным образом? Твердое «нет». Но этот парень переходит тонкую грань. Если он зайдет слишком далеко, это «хорошенькое лицо» выбьет ему передние гребаные зубы.
Злобно глядя на него, я достаю бумажник и протягиваю удостоверение личности. Бармен берет его, посмеиваясь себе под нос.
— Нью-Гэмпшир, да?
— Прям сенсация, — бурчу я ему в ответ.
— «Живи свободно или умри», верно?
Я только хмыкаю.
Он возвращает мне водительские права.
— Что? Не впечатлен? Большинство туристов впечатляются, когда я выпаливаю девиз их штата.
— Твои особые таланты — твое личное дело, приятель.
— Хорошо. Понял тебя, — говорит он, пожимая плечами, затем достает мое пиво из одного из холодильников позади него. Откручивает крышку и ставит бутылку «Перони» на салфетку передо мной.
— Без стакана? — подначиваю его. Трудно остановиться, как только я начал.
— Нет. Ты настоящий мужчина, а настоящие мужчины не пьют пиво из стакана. Верно?
Мне нечего на это сказать. Он прав. Если бы он сразу предложил мне стакан, я бы отказалась именно по этой причине. Мой отец устроил бы мне сотрясение мозга, если бы когда-нибудь застал меня за потягиванием пива из стакана. То есть так бы и было, если бы он не был мертв.
Хотя я точно знаю, каким был этот ублюдок. Знаю, какой была бы его реакция на любую ситуацию или обстоятельства, и легко могу заполнить пробелы.
Меня отправляют в шикарную школу:
Я получаю хорошую оценку:
Я осмеливаюсь надеяться или мечтать:
Меня раздражает, что все еще веду себя определенным образом из-за того, как, я знаю, отреагировал бы мой старик, но эта привычка так глубоко укоренилась во мне, что, кажется, я не могу избавиться от нее. Забавно, что то дерьмо, которое наши родители делают с нами, выходит далеко за рамки их срока жизни. Меня бесит, что этот нахальный придурок-бармен может увидеть что-то подобное во мне за километр.
Я одариваю его натянутой, очень невеселой улыбкой, над которой он смеется, а затем уходит.
Пиво исчезло в три долгих глотка.
Нужно было заказать сразу два.
Еще одно было бы в самый раз, но мне не хочется так скоро снова вызывать своего пассивно-агрессивного бармена, поэтому я просто сижу, вращая пустую бутылку, наблюдая, как она качается, почти падая, но затем ловлю, прежде чем та успевает опрокинуться.
Там, в Нью-Гэмпшире, мои единственные друзья в мире отсиживаются в нашем доме в академии, занимаясь бог знает чем. На самом деле они хотели приехать, но не приехали. И слава богу. Дэш взял бы Кэрри, а Рэн — Элоди, а только этого мне и не хватало. Легче приезжать в такие поездки в одиночку. Никто не высказывает свое мнение, никто ничего не хочет, не занимает место и не действует на нервы. Уверен, что многие люди были бы несчастны, отправившись в отпуск в одиночку, но я бы не хотел, чтобы все было по-другому…
Я все еще держу бутылку в руках, замирая, когда мой телефон вибрирует в кармане.
Это не текстовое сообщение. Я получаю их достаточно часто. При входящем сообщении бывает только один продолжительный вежливый гудок. Это же гораздо более длительное, более агрессивное, продолжительное жужжание. Как только оно прекращается, все начнется сначала. Мне кто-то звонит. Какого хрена?
Поигрывая бутылкой еще немного, я позволяю телефону продолжать звонить. Что может быть отвратительнее, чем разговаривать с кем-то по телефону? Я не могу придумать ничего хуже.
Однако мой мозг автоматически не возвращается к мыслям о путешествиях в одиночку. Он остается уравновешенным и спокойным, ожидая, что произойдет дальше. Телефонные звонки настолько редки, что для меня это новый опыт. Я слегка вздрагиваю, когда телефон снова начинает жужжать после короткой паузы. Достаю сотовый и изучаю номер, хмурясь на код города. Девять один семь? Девять один семь? Это код Нью-Йорка, но я не узнаю остальную часть номера.
Кажется, кто-то незнакомый.
Нажимаю зеленую кнопку и подношу динамик к уху.
— Да?
— Добрый день. Могу я поговорить с мистером Дэвисом, пожалуйста? — спрашивает холодный женский голос.
«Мистер Дэвис. Христос. Сколько мне, сорок восемь?»
— Да. Это я.
— О, хорошо. Я так рада, что поймала вас, мистер Дэвис…
Я вздрагиваю.
— Пакс. Пожалуйста.
— Э-э-э, ох. Ладно, Пакс. Спасибо. Что ж, я так рада, что поймала тебя. Я пыталась связаться с тобой в академии, но мне сказали, что ты за границей на время весенних каникул. Надеюсь, ты не возражаешь, но я получила твой номер от школьного администратора, так как это срочное дело.
— Простите, кто это?
— О, боже. Прости. Я бы забыла о своей голове, если бы она не была привинчена к шее. Меня зовут Алисия Морриган. Я лечащий врач твоей матери в больнице «Сент-Август». Я бы подождала со звонком до утра, но у нее был особенно плохой день, и мне просто хотелось предупредить тебя как можно раньше…
Пронзительная, острая боль пронзает мою голову, прямо между глаз. Она такая сильная и неожиданная, что мне приходится щуриться и прижимать пальцы к этому месту.
— Простите. Что? Вы ее… кто?
На другом конце провода долгая пауза.
— Ее лечащий врач, — повторяет голос.
«Еще раз, как ее зовут? Алисия?»
— Точно. Но… «Сент-Август»? Э-э… я не понимаю.
— Да, Мередит поступила на прошлой неделе. Я хотела позвонить тебе тогда, но твоя мать — упрямая женщина. Она и слышать об этом не хотела. Но теперь, когда ее состояние ухудшается…
— Подождите. Остановитесь. — Я поднимаю руку, как будто она видит, как я это делаю. — Стоп, стоп, стоп. Подождите секунду. Ее состояние? О чем вы говорите? Какое состояние?
И снова линия замолкает. Потрескивает. На мгновение мне кажется, что звонок прервался, но потом Алисия говорит:
— Ясно. Я понимаю. — Она потеряла этот воздушный, плавный тон в своем голосе. Теперь тон деловой, слова отрывисты. — Прошу простить меня, мистер Дэвис, но ваша мать поклялась, что рассказала, что происходит. Похоже, она солгала.
Моя мать? Солгала? Какой шок. Я могу пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз Мередит Дэвис говорила мне чистую правду. Я прикусываю кончик языка, пока не чувствую вкус крови.
— Какое состояние? — повторяю я.
— Точно. Да. Это не мое дело — говорить тебе об этом. — Алисия кашляет. Или, может быть, она задыхается от информации, которая должна была исходить от моей матери. — Нет никакого реального способа смягчить такой удар, поэтому я просто скажу это. Последние восемь месяцев твоя мать боролась с раком.
Женщина замолкает, пустота звуков висит в воздухе между нами — я сижу в баре на Корсике, а она в какой-то стерильной, пахнущей отбеливателем комнате в Нью-Йорке замерла в неловком ожидании. Она ждет шока. Ужаса. Слез. Неверия.