Калли Харт – Акт бунта (страница 34)
Ее лицо бледнеет еще сильнее. Думаю, нет. Я знаю, что задел ее за живое. Вижу, как она еще больше отстраняется от ситуации. Вижу, как решимость, с которой она только что говорила, дрогнула и немного дала трещину. Я бы точно напугал эту девушку, если бы захотел. И мог бы заставить ее снова беспокоиться о падении, и она это знает.
— Ты поклялся, что ничего не скажешь.
— А я и не скажу. Пока.
С угасающим огнем в глазах она отходит от стола.
— Начнем с того, что это ты трахнул меня, Пакс.
Она права. Я был тем, кто спровоцировал ее войти в мою комнату. И тем, кто спровоцировал секс между нами. Но это не значит, что она может так дерзить мне. Девушка не должна думать, что непобедима, только потому, что я реанимировал ее, а потом засунул в нее свой член. Я раздуваю ноздри, сверля ее глазами, когда она отступает.
— Не испытывай меня, черт возьми, Чейз.
ГЛАВА 20
ПАКС
— Слышал, у тебя сегодня была стычка с Пресли.
Дэш готовит яйца. На кухне пахнет маслом, зеленым луком и тостами. Где-то наверху Рэн рисует свой следующий шедевр. Я подумал, что с тех пор, как он влюбился в Элоди и был чертовски счастлив (или так счастлив, насколько Рэн Джейкоби может быть), его работы изменятся, чтобы отразить перемены в его жизни. Однако его искусство по-прежнему такое же бурное и мрачное, как всегда. Мрачные синие, черные, белые и серые тона по-прежнему сливаются и переплетаются вместе, создавая то, что я всегда считал изображением конца гребаного мира.
Я впиваюсь ногтем большого пальца в боковую сторону указательного пальца, нажимая до тех пор, пока не появляется боль.
— Ты меня знаешь. Я мог бы ввязаться в драку с кирпичной стеной.
Когда-то давным-давно Дэш придумывал самые предосудительные планы, чтобы издеваться над девушками в академии. Он мог посмотреть на девушку в другом конце коридора и заставить ее съежиться до половины своего размера всего лишь холодным, оценивающим взглядом и прищуром глаз. Будучи дальним родственником английской королевской семьи, он родился с Богом данной способностью смотреть на кого-то и заставлять его чувствовать себя никчемным. Теперь, когда он с Кариной, после долгого периода тоски и отрицания своих чувств, у него даже нет времени смотреть. Он видит только Мендосу.
Приподняв брови, он помешивает яйца; есть что-то совершенно неправильное в том, что лорд Дэшил Ловетт IV такой домашний.
— Она тебя разозлила? — спрашивает он.
— Черт возьми, да, она меня разозлила.
— Полагаю, планируешь нападать на нее до конца года? — говорит он как ни в чем не бывало.
— Еще не решил.
Дэш кивает.
В этом кивке есть что-то осуждающее, отчего мне хочется хорошенько его встряхнуть.
— Дай угадаю. Думаешь, я должен изменить свои привычки и вместо этого быть милым с ней? Пригласить ее потусоваться во дворе и вместе сделать гребаные венки из ромашек?
Он расплывается в улыбке.
— Я умнее этого, чувак.
— Но ты действительно думаешь, что я не должен с ней связываться.
Парень пожимает плечами. Пересекая кухню, достает из шкафа несколько тарелок, ставит их и начинает накладывать приготовленную еду.
— Я думаю, ты будешь делать то, что захочешь, и мое мнение об этом ничего не изменит. Так что… — Когда он поворачивается, то ставит передо мной на мраморный кухонный островок одну из тарелок: яичница-болтунья; толстый блинчик; поджаренный бекон; тосты с маслом; авокадо. Гораздо лучшая еда, чем то, что мы обычно покупаем в «Вопящем Бине».
— Хочешь сказать, — говорю я, уставившись на еду, — что ты умеешь готовить, а мы все это время питались лапшой быстрого приготовления?
Дэш хлопает меня по плечу.
— Как я и сказал. Не глупый. Быть вашим постоянным шеф-поваром не очень-то весело. Наслаждайся.
Он уносит две другие тарелки — предположительно, одну для себя и одну для Рэна — направляясь к лестнице.
— Эй, чувак, — кричу ему вслед.
Он поворачивается.
— Да?
— Спасибо.
Ублюдок пошатывается, ударяясь спиной о стену позади себя.
— Срань господня. Пакс Дэвис только что поблагодарил меня?
— Искушаешь удачу, мудак, — рычу я.
Он смеется всю дорогу вверх по лестнице.
***
Съемка с помощью зеркальной камеры — сложный процесс, но съемка на пленку — это совершенно другое дело. Там нет дисплея, чтобы проверить работу. Вы не можете просто сделать дюжину снимков и внести ряд корректировок, пока не получите правильное освещение и настроение. Метод проб и ошибок при работе с пленкой — это горько-сладкий процесс. Вы должны оценивать свет на глаз. Должны знать свою камеру изнутри и снаружи и действительно использовать свой мысленный взор, чтобы изначально создать нужный кадр. Только после этого вы можете посмотреть в видоискатель, сделать ровный, медленный вдох и нажать на спусковой крючок.
После того как сделали снимок, вам нужно подождать, пока не закончите рулон пленки, прежде чем сможете ее проявить. И процесс проявления пленки — это тоже целый отдельный вид искусства. Есть так много шагов. Так много моментов во время процесса, когда что-то может пойти не так.
Однако ритуал съемки и проявления пленки очень успокаивает. Когда снимаю, мне кажется, что я впервые правильно вижу свое окружение. По-настоящему вникая в линии и структуру вещей. Красота. Архитектура руки, или лица, или птицы, или неба. Объект или человек становятся новыми, обнаруженными в самый первый раз, когда я смотрю на них через видоискатель. Наблюдение за проявлением изображения на листе фотобумаги очень похоже на окно в другую реальность, возникающее прямо у меня на глазах. Своего рода магия.
Я сижу на табурете на колесиках в гардеробной своей спальни, как всегда затаив дыхание, наблюдая за проявлением фотографий, которые сделал в первой химической ванне. Сначала появляется кладбище у озера — ряд кривых надгробий, пьяно покачивающихся, прислоненных друг к другу. Маленькая птичка, сидящая на самой старой, самой изношенной каменной плите. Туман вьется над верхушками деревьев на заднем плане — дразнящие струйки дыма, дыхание богов.
Следующее изображение, которое появится на поверхности — это Рэн. Как правило, мне не нравится снимать людей, которых я знаю. Между вами и кем-то, кого вы знаете, существует контракт. Здесь замешаны определенные ожидания. Он ожидает, что я буду вести себя определенным образом, и я ожидаю того же от него. Если бы Рэн посмотрел в объектив моей камеры, он бы кое-что подумал обо мне. Вспомнил разные вещи. Проигрывал сценарии, в которых мы взаимодействовали, или прокручивал в голове то, что он знает обо мне.
Я бы делал то же самое с другой стороны камеры, думал о чем-то, узнавал о нем кое-что. Мне нужно, чтобы между мной и объектом фотографии был разрыв. Моя роль — свидетельствовать, а не думать, а их работа — просто быть.
Я — наблюдатель. Ничего так не хочу, как просто видеть. Связи все усложняют. Мутят воду. Искажают изображение. Этот конкретный снимок я сделал… Черт, ведь, должно быть, прошло уже больше года. Он, как обычно, развалился на заднем сиденье «Чарджера», запрокинув голову и закрыв глаза. Одна рука покоится на спинке сиденья, кисть свободно свисает, пальцы сжимают воображаемую кисть. Я прекрасно помню этот момент.
Мы ехали в Бостон на выходные, нам надоело торчать в горах. Дэш забежал в магазин, чтобы купить дорожные закуски, а мы с Рэном ссорились. Он нахмурился из-за того, что я только что сказал, и когда я посмотрел на него в зеркало заднего вида, солнечный свет косо падал через заднее стекло машины таким образом, что все пылинки, плавающие в воздухе, были освещены золотым светом, как будто они парили в густом сиропе. Черты его лица были почти размыты светом; только переносица и гребень подбородка были освещены солнцем. Его темные кудри были дикими и безумными, омытыми золотом.
Прежде чем успел остановиться, камера уже была у меня в руке, я уже настроил баланс белого и диафрагму, и мой палец нажимал на кнопку. Я не снимал конкретно его. Я сфотографировал изображение, которое видел — его снимок в зеркале заднего вида, фон размытый, его отражение — единственное, что было в фокусе. Помню, в ту долю секунды я подумал, что завидую ему. Ни его внешности, ни его уверенности, ни тому, как парень непринужденно развалился на заднем сиденье. Я завидовал ему только потому, что он был не я.
До сих пор я совсем забыл об этом снимке, но, наблюдая, как его структура темнеет и обретает форму — возможно, на самом деле слишком темную, чтобы считаться идеальным снимком, — тот же острый укол зависти пронзает меня прямо в центре груди. Так всегда, не так ли? Мы — наблюдатели. Мы смотрим на мир и чувствуем. И хотим того, чего у нас нет. Быть Рэном, быть кем-то еще, если уж на то пошло, даже на несколько коротких секунд, кажется, было бы таким освобождением. Потому что в те краткие и мимолетные мгновения мне не пришлось бы быть собой.
Следующим появляется ржавеющий автомобиль, из его колесных арок вываливаются сорняки.
Коршун — красно-коричневая ракета, изогнувшийся дугой на фоне выгоревшего зимнего неба.
Полицейский, прислонившийся к капоту своей машины в городе, скрестив руки на груди. Он выглядит так, словно вот-вот заплачет.
На фотографии в ванне начинает появляться автопортрет; я встаю с табурета и вытаскиваю его из пластикового лотка, прежде чем форма моего лица может проявиться. Это одна из самых глупых вещей. Некоторые из лучших, самых известных фотографов мира фотографировали меня. Я видел их изображения на рекламных щитах и на обложках журналов. В прошлом году дошло до того, что я не мог никуда выехать за пределы Маунтин-Лейкс без того, чтобы люди не хмурились на меня с тем же знакомым выражением на каждом из лиц. Взгляд типа «Я знаю тебя, но не могу вспомнить, откуда». Я привык видеть себя на фотографиях. Но когда фотографирую себя, что-то меняется.