Калли Харт – Акт бунта (страница 11)
Именно так.
Великое разоблачение.
Сама ткань жизни, какой я ее знала, трещала по швам; я слышала все об ожесточенной войне, которую они вели друг против друга, из электронной почты на своем ноутбуке.
Сейчас мама, кажется, очень счастлива в Германии. Она и ее подруга, Клэр, прекрасно устроились, судя по тому, что она упоминала в своих последних электронных письмах. Поначалу папа был в кошмарном состоянии. Однако с тех пор как решил нажать на спусковой крючок своей идеи с рестораном и вернуться домой, кажется, ему лучше. Как будто на самом деле может быть надежда на будущее. Однако иногда папа снова погружается в царство жалости к себе. Если пренебрежение маминым правилом «не ругайся» заставляет его чувствовать себя лучше, тогда кто я такая, чтобы его останавливать?
— Расслабься, малышка. — Он сжимает мои плечи. — Не нужно выглядеть такой смущенной. Нам нужно распаковать много коробок, и я, вероятно, буду ругаться каждую секунду, так что…
— Я все еще не понимаю, почему ты не мог остаться в Сан-Диего и открыть ресторан там, — ворчу я.
Приятно видеть, что папа стал более позитивно относиться к своей недавно обретенной холостяцкой жизни, но его решения влияют не только на него. Для меня они тоже имеют реальные последствия. Не имеет смысла ехать за границу, на военную базу, на праздники. В том, что я остаюсь с папой, есть смысл. Остаться с ним в Калифорнии означало бы сбежать. Расслабленность. Безопасность. Старые друзья из средней школы. Скалолазание, прыжки с обрыва и плавание в теплом Тихом океане. Теперь же, чтобы провести время вдали от академии с папой, мне нужно совершить десятиминутную поездку по Маунтин-Лейкс. Я застряну здесь навсегда, в то время как все остальные разъедутся.
Мои друзья из академии все заняты, пытаясь забыть безумие, которое только что взорвалось на нашем пороге, пытаясь двигаться дальше и исцелиться от потери нашего друга. Тем временем папа притащил меня сюда, в дом дедушки, и наблюдал за мной, как ястреб, с тех пор как забрал меня сегодня утром. Он даже сделал несколько завуалированных намеков на то, что мне могли бы помочь ежедневные сеансы терапии. Отец ни на секунду не оставлял меня в покое. Мара Бэнкрофт была одной из моих лучших подруг. Временами она была эгоистичной задницей. Больше озабочена собой, чем чем-либо или кем-либо еще. Но я знала ее, с тех пор как поступила в Вульф-Холл. Она была милой и доброй, когда хотела. После того как она исчезла, мы с Кэрри были злы на нее. Мы думали, что она просто сбежала из академии и от нас, даже не попрощавшись, и это было чертовски больно. Теперь оказывается, что она вообще никогда не уходила, и весь гнев и боль, которые мы чувствовали, были неуместны.
— Ты в порядке, милая? — Папа сочувственно хмурится, глядя на меня.
Мне не нужно его сочувствие. Я хочу вытащить эти коробки из багажника его новенького фургона и покончить с этим. Хочу, чтобы все мои принадлежности для йоги были разложены в моей комнате. Хочу высунуться из окна своей спальни и выкурить косяк, чтобы расслабиться во время ужина.
— Ты потянешь мышцу, таская с собой всю эту вину, — говорю ему. — У меня все в порядке.
Начав беспокоиться, папа продолжает волноваться еще больше.
— Как ты можешь быть в порядке, милая? Ты только что потеряла подругу. А твоя мать получила повышение и переехала на другой конец света…
— Я не только что потеряла Мару, папа. Она умерла несколько месяцев назад. Когда исчезла. Вот тогда я и потеряла ее. У меня всегда было такое чувство, что она не просто… — я вскидываю руки, — уехала. Что-то было действительно неправильным во всей этой ситуации. Думаю… в глубине души, я знала, что она ушла. Навсегда. Просто не могла сказать этого Кэрри. Но у меня… у меня было время. И, пожалуйста, не обижайся, но и ты, и мама были на базе, на другом конце страны, последние три с половиной года. Я все равно вас почти не видела. То, что маму отправили в Германию, не имеет большого значения. Честно. И я, вероятно, теперь буду видеть тебя гораздо чаще, так что…
Иисус. Я действительно хочу этот косяк прямо сейчас.
Папа смотрит на свои руки, ковыряя пятнышко белой краски на большом пальце. Опять это чувство вины. Я ненавижу заставлять его чувствовать себя плохо — знаю, что он всегда мучился угрызениями совести из-за того, что отправил меня в частную школу-интернат в другом штате. Я могу заверять его, что со мной все в порядке и что я наслаждаюсь жизнью в Вульф-Холле хоть миллион раз в день, но это никогда не будет иметь большого значения. Всякий раз, когда я упоминаю академию, он всегда выглядит так, будто его вот-вот вырвет.
— Знаешь. Теперь, когда я так близко, для тебя действительно не имеет смысла оставаться в…
— Даже не думай об этом, — возражаю я. — Скоро выпуск. У меня есть друзья в академии. Мне нравится там жить. И… и я могу спуститься с горы и поужинать с тобой в любое время. Ты это знаешь. Мне не нужно здесь жить.
— У тебя не было бы комендантского часа, — предлагает он, как будто комендантский час, который вводит директор Харкорт, на самом деле когда-либо контролировался.
Он поджимает губы.
— Ладно. Хорошо. Но предложение остается в силе. Можешь переехать в любое время. Черт возьми, ты даже можешь вместо этого записаться в государственную школу, если хочешь.
Когда-то давным-давно это был спор. Я так отчаянно хотела остаться в Сан-Диего со своими старыми друзьями и пойти в обычную государственную школу. Папа на секунду задумался об этом, но не мама. Нет, она отвергла эту идею в мгновение ока. И, когда принимала решение, ее уже ничто не могло остановить. Но это было очень давно.
— Меня все устраивает, пап. Я хочу остаться в академии. — Я веду себя глупо, споря с ним из-за этого. Если бы я действительно покинула Вульф-Холл и поступила в местную государственную школу Эдмондсона, мне не пришлось бы беспокоиться о том, что Пакс усложнит мне жизнь. Но я также не смогла бы его видеть. Никогда…
Папины брови сходятся вместе.
— Но если передумаешь…
— Я серьезно, пап.
— Хорошо, хорошо. Ладно. Я молчу.
— Спасибо. А теперь, как насчет того, чтобы показать мне эту потрясающую новую кухню, а?
Выражение его лица меняется. В одну секунду он напряжен и бледен, а в следующую сияет, как ребенок рождественским утром, его щеки заливает румянец.
— Не поверишь, сколько у нас сейчас свободного места на столешнице. Над варочной панелью есть подставка для макарон. Винный холодильник. — Он мчится по коридору, бросая свои коробки и оглядываясь через плечо. — Когда Джона приедет, я приготовлю вам обоим лучшую карбонару, которую вы когда-либо ели.
Я следую за ним по пятам.
В тот момент когда слышу это имя, я спотыкаюсь и останавливаюсь. Папа исчез в ярко освещенной, залитой солнцем кухне в конце коридора, поэтому не видит моего пораженного выражения лица.
— Джона? Он приедет сюда?
Из кухни доносится громкий лязг. Звук льющейся воды.
— Да. Уже скоро будет здесь. Он прислал сообщение около часа назад. Я сказал ему, что могу забрать его, но тот настоял на том, чтобы взять такси.
Джона, мой сводный брат. На пути сюда. Я даже не думала, что могу встретиться с ним во время перерыва в академии. Последние три года он живет в Сан-Диего, работает барменом, пока не получит диплом инженера-механика. Иисус.
— Не могла бы ты взять ту коробку в коридоре, пожалуйста, милая? Думаю, моя любимая кастрюля для макарон там.
— Пресли?
Я наклоняюсь, чтобы взять коробку, проглатывая подступающую к горлу панику.
— Конечно, папа. Сейчас принесу.
Если бы знала, что Джона приедет сюда, то я бы не просто уехала из Маунтин-Лейкс.
Я бы сбежала из штата Нью-Гэмпшир.
ГЛАВА 6
ПРЕС
— Не убивайте меня, но где шрирача1?
Папа давится макаронами. Его щеки багровеют, глаза вылезают из орбит. Как только ему удается проглотить, он бросает на Джону хмурый взгляд, полный ужаса.
— Что, черт возьми, с тобой не так? Грех все топить в остром соусе.
Мой сводный брат ухмыляется.
— Шрирача — это не острый соус. Это…
— Я знаю, что такое гребаная шрирача! Это богохульство. Нельзя класть шрирачу на спагетти карбонара, ясно? Это просто… Никогда не слышал ничего такого… это преступление, — бормочет он.
Волосы Джоны раньше были теплого темно-каштанового цвета, но за время его пребывания в Южной Калифорнии посветлели. Парень загорел, и его глаза выглядят так, словно поглотили Тихий океан. У него безупречные, ослепительно белые зубы. Папа не одобряет разноцветные татуировки, покрывающие его руки. Но при этом полностью одобряет тот факт, что его сын от первой жены, брак с которой длился всего шесть месяцев — даже недостаточно долго, чтобы увидеть, как родился Джона, — занялся серфингом и, по-видимому, стал довольно опытным в этом.
Мой сводный брат толкает меня ногой под столом.
— Давай, Прес. Скажи ему. — Он отрывает ломоть чесночного хлеба и бросает его в рот, разговаривая с ним, пока жует. — Шрирача делает все лучше.
Последние десять минут я накручиваю на вилку одни и те же несколько макаронин.
— Мне не нравится шрирача, — бормочу я.
— Чушь собачья. Ты любишь поострее. Помнишь то лето, когда мы все поехали на остров Ванкувер, и я уговорил тебя полить соус на твой рожок с мороженым? Я убедил тебя, что это был малиновый соус или что-то в этом роде?