Кахо Насики – Ведьма Запада мертва (страница 2)

– Уж чайные кружки у бабушки дома точно есть, – с легким удивлением сказала мама.

Но эта кружка была для меня особенной. Когда она была рядом, вокруг будто появлялось небольшое пространство, которое было только моим. Мне казалось, что благодаря этой кружке я смогу легче перенести тоску по дому, – а я думала, что она обязательно меня настигнет. Я хорошо знала, что это такое. Бывало, на меня наваливалась невыносимая грусть, даже дома такое случалось. Наверное, странно называть это тоской по дому, когда ты и так находишься дома, но я не знаю, как еще объяснить это сильное чувство одиночества, сковывающее тебя изнутри. Откуда и почему оно приходит? Навалится ли на меня снова у бабушки? Ответов на эти вопросы я не знала, но на всякий случай лучше было как следует подготовиться.

Машина пересекла крутой горный перевал и выехала на проселочную дорогу. Вскоре по правую сторону показалась бамбуковая роща, сквозь которую еле-еле пробивался свет, а еще чуть поодаль виднелся пришедший в запустение дом. Со двора доносился звонкий лай собак. Мама сбавила скорость и свернула на тропинку слева. Дорога была такой узкой, что «Мини» едва на ней помещался. С обеих сторон нависали, создавая настоящий зеленый туннель, листья кленов.

Машина резко повернула, будто рисуя угол, и остановилась у старого каменного столба, похожего на развалины древних ворот, размером чуть выше моего роста. Отсюда начинался сад дома бабушки. Посреди сада возвышался огромный дуб, а вокруг плелись тропинки, мелкие цветочки, небольшие кусты и деревья. Бабушка как раз выходила из дома, когда я открыла дверь и выпрыгнула из машины. Большие, темные, почти черного цвета глаза. Темно-каштановые, уже наполовину поседевшие волосы небрежно собраны сзади. Крупная, крепкая фигура.

С мягкой улыбкой на лице бабушка наблюдала, как мы выходим из машины. Мама подошла к бабушке и, положив правую руку ей на плечо, а левой приобняв за талию, по очереди поцеловала ее в обе щеки, затем обернулась и посмотрела на меня.

– Бабушка, давно не виделись, – сказала я, подходя ближе.

– Приехали, значит, – ответила бабушка на беглом японском и, словно обнимая, погладила меня по щекам ладонями.

Мы обогнули дом по саду и вошли в кухню через заднюю дверь. Дверь была со стеклянными вставками, а за ней находилась небольшая застекленная веранда, размером примерно в один татами[1]. Чтобы попасть на кухню, нужно было открыть еще одну дверь. Хотя эта комната и называлась кухней, больше напоминала выложенную плиткой хозяйственную пристройку, куда можно было заходить прямо в обуви.

У окна, обращенного на задний двор, стояли обеденный стол и стулья. Мы сели пить заваренный бабушкой чай и угощались печеньем из жестяной банки. Мама говорила о безобидных посторонних вещах: о том, как изменился городок по дороге сюда, как папа, похоже, неплохо устроился на новом месте, как густо разросся бабушкин сад. Иными словами, о том, что ко мне не имело никакого отношения. На заднем дворе у бабушки росли зелень и травы, которые можно было сорвать прямо во время готовки, едва выйдя из кухни: лук-порей, петрушка, шалфей, мята, фенхель, лавр. Я рассеянно смотрела на улицу и думала, что залитый солнцем сад действительно живой и красивый, но до главного разговор так еще и не дошел.

Я встала и вышла в маленькую застекленную веранду между двумя дверями. Это было странное пространство – не совсем снаружи, но еще и не внутри. Вдоль стеклянных стен тянулись узкие деревянные полки, на них стояли маленькие горшки, садовые ножницы, лейка. Внизу полок не было, и стекло там за долгие годы сильно загрязнилось от брызг земли и воды. К тому же между кирпичами – на полу, по углам – пробивались сорняки.

Мама в соседней комнате понизила голос. Ну вот, сейчас опять будет рассказывать про «трудного ребенка». Только разобрать, о чем именно она говорит, я отсюда не могла.

Я присела на корточки и принялась разглядывать сорняк. На нем был крошечный голубой цветок, как будто кто-то сделал незабудку совсем маленькой.

Вдруг раздался сильный голос бабушки:

– Конечно, я буду рада жить вместе с Май. Я всегда благодарила судьбу за то, что на свет появилась такая девочка, как Май.

Я закрыла глаза. Медленно вдохнула и снова открыла их. До чего же прелестный этот маленький голубой цветок. Казалось, он весь светится. Я осторожно накрыла его ладонями, словно хотела защитить.

– Май! – позвала мама.

От неожиданности я вскочила, будто меня подбросило, и отозвалась.

Когда я вернулась на кухню, мама улыбалась.

– Давай сделаем сэндвичи. Сходи в огород и принеси салат и настурцию.

– Хорошо! – весело ответила я и выбежала в сад.

Огород начинался за лавровым деревом. Как только я шагнула за него, то почувствовала, что ноги утопают в мягкой влажной земле, которая вся заросла сорняками. Трава, покрытая росой, намочила мне ноги до самых колен. Салат был таким пышным, что я сорвала только середину кочана, из которого вдруг шлепнулся жирный слизень, – меня передернуло. Я поспешила назад, по пути сорвав несколько листьев настурции, густо разросшейся у корней лавра, и вернулась на кухню.

Мама намазывала маслом тонко нарезанный хлеб. Бабушка готовила яичницу-болтунью. По всей комнате разливался аппетитный запах масла и яиц.

– Этого хватит? – спросила я не то у мамы, не то у бабушки.

– Да, – одновременно ответили обе и невольно переглянулись.

Мама, словно уступая бабушке право распоряжаться, слегка пожала плечами и улыбнулась.

– Вымой это и оставь в дуршлаге, – медленно сказала бабушка с таким видом, будто привыкла отдавать команды.

– Сколько листьев салата?

– Три-четыре листочка сойдет.

Я отделила три с половиной листа салата, промыла их вместе с настурцией и оставила в дуршлаге, чтобы стекла вода.

Подойдя ко мне, бабушка сказала:

– Спасибо.

Она брала листья салата по одному, складывала их на ладонь и, расправляя, несколькими легкими хлопками стряхивала с них воду. Потом, разорвав листья на куски подходящего размера, накрыла ими уже подготовленный мамой хлеб. После достала из холодильника ветчину, положила по ломтику сверху, а затем добавила листья настурции. На оставшиеся ломтики хлеба бабушка выложила где-то листья салата и посы́пала их солью, где-то – только яичную начинку, после чего накрыла все вторыми ломтиками. Переложив сэндвичи на доску и не срезая корок, она небрежно поделила каждый на три части.

Тем временем мама налила кипяток из чайника в заварник и поставила настаиваться чай.

– Май, достань с полки тарелки, – сказала бабушка.

Я показала на большие круглые плоские тарелки:

– Эти подойдут?

– Да. Это обеденные тарелки.

Я выставила три тарелки на кухонную стойку. Бабушка стала раскладывать на них готовые сэндвичи – один, второй, третий, – а потом достала из нижнего ящика скатерть и расстелила ее на столе.

– Май, принеси, пожалуйста, чашки.

– А Май, между прочим, привезла свою чашку, – сказала мама, взглянув в мою сторону. – Кстати, вещи так и остались в машине. Май, сходи принеси.

– Мне что, все самой тащить?

– Там всего одна дорожная сумка и коробка. В машине есть тележка, так что за раз справишься.

– Ладно, – вздохнула я и вышла из кухни.

Направляясь к машине, припаркованной перед домом, я увидела незнакомого мужчину, который с любопытством заглядывал в салон. Он был черный, как тень в разгар самого жаркого летнего дня. Толстый, рыхлый, какой-то бесформенный, и только глаза у него странно блестели. Я невольно попятилась, но вспомнила, что вещи из машины все равно нужно забрать. Мужчина тоже заметил меня и смущенно отвел взгляд.

По салону были разбросаны пакеты из-под сладостей и банки из-под сока – все, чем мы перекусывали в дороге. Меня так разозлила его бесцеремонность, что я сухо сказала:

– Здравствуйте.

Мужчина уставился на меня, пробормотал себе под нос что-то вроде «угу» или «хм», а потом вдруг гаркнул:

– Ты чья будешь?

Я вздрогнула от неожиданности, но все же ответила:

– Это дом моей бабушки.

Он еще раз окинул меня взглядом с головы до ног и спросил все так же громко:

– В гости приехала?

Я на секунду замялась.

– Поживу тут какое-то время, – сказала я и тихо добавила: – Я болею.

– Ишь ты, хорошо устроилась, – бросил он с такой интонацией, будто плюнул, и вышел за ворота.

От злости у меня все внутри закипело. Даже когда я открывала багажник, руки дрожали так, что я не сразу смогла взяться за дело. Почему он вообще так со мной разговаривал? Какое он имеет право? Явился без спроса в чужой двор и еще орет: «Ты чья будешь?» Что это вообще такое? И чего он так важничает?

Я вытащила из багажника тележку, с лязгом разложила ее, поставила сверху картонную коробку, а на нее закинула дорожную сумку. От моего недавнего хорошего настроения не осталось и следа. Я даже забыла закрепить сумку ремнем и толкала тележку так небрежно, что сумка несколько раз свалилась.

Когда я наконец добралась до кухни, бабушка с мамой уже сидели за столом и ждали меня. С трудом сдерживая слезы, я рассказала о том, что произошло.

Мама растерянно посмотрела на бабушку:

– Какой ужас. Кто это был?

Бабушка велела мне садиться за стол и сказала:

– Наверное, это Гэндзи-сан. Собака залаяла, он увидел, что к дому подъехала незнакомая машина, и, должно быть, пришел проверить, все ли в порядке.