К. Терина – Все мои птицы (страница 69)
– Я говорю о войне, разумеется.
– В случае войны, Айзек, луораветланы сметут нас в три минуты. Вам это должно быть известно, раз вы слышали об «Инциденте».
– Правда? – Айзек скептически изогнул бровь. – Отчего тогда живы до сих пор все эти люди?
Он огляделся победно, и Макинтош невольно проследил его взгляд.
Что видел Айзек сейчас сквозь пелену своего подлёдного безумия? Вероятно, обычную для таких рейсов картину: шелестят на столах карты – стриты, флеши и простенькие пары заставляют пассажиров взрываться громкой радостью; стучит рулеточный шарик – «Ставок больше нет» – «Тринадцать, чёрное»; двое у барной стойки пьют клубничную «Маргариту» из одного бокала; томми-официанты лавируют между столиками, где грозные старухи обсуждают, как водится, неприступного капитана Макинтоша…
Спорить с подлёдником никак нельзя, переубедить его невозможно, единственно верной кажется ему та реальность, которую транслирует лёд.
– Чёрный лёд обладает уникальными свойствами, позволяющими не только лучше управлять механическими устройствами, что я доказал сегодня на примере ваших томми и господина Мозеса, но и сопротивляться агрессии луораветланов. Я изучал эти свойства почти пятьдесят лет…
Может быть, это был Айзек – тот самый легендарный моряк, придумавший курить лёд?
– Я обращался в Тайную комиссию, я буквально штурмовал её письмами! И что, вы думаете, они отвечали мне? Они отвечали: предоставьте экспериментальные данные. Я понимаю, как это делается. Меня записали в безумцы, но старались не обижать. Однако же, как всякий безумец, я предпочитаю в своём безумии идти до конца. Вот он полигон. Вот эксперимент. И вы – мой свидетель. «Предоставьте экспериментальные данные»! Глупцы, не видящие дальше собственного носа. Но я заставлю их увидеть. Остался последний штрих.
Айзек достал из саквояжа лоток со шприцами и закатал девочке рукав. Все шприцы в лотке наполнены были чёрной жидкостью – очевидно, это был растопленный лёд. Умкэнэ смирно сидела в мозесовых клешнях, только не сводила взгляда с Макинтоша.
Последний штрих – проверка действия льда на луораветланского ребёнка? Макинтош осторожно, исподлобья, глянул наверх – и тотчас отвёл взгляд. Достаточно. Тьма – огромная, мерзкая, ледяная и душная одновременно – затаилась, замерла, пристально наблюдая за Айзеком. Вот кому требовался этот последний штрих. Вот зачем устроен был весь этот адский спектакль. Все убийства. Предательства. Хаос. Для того, чтобы вколоть лёд одной маленькой луораветланской девочке.
На страницах воскресных газет Макинтош читал об адептах боевых искусств вроде бартитсу, которые умели всякий предмет превратить в опасное оружие. Уж наверное они придумали бы самый неожиданный способ использования стула, привязанного за спиной.
А Макинтош не мог даже встать как следует. И ему ничего не оставалось, кроме как, наклонившись головой вперёд и разбежавшись изо всех сил, врезаться в доктора Айзека и, возможно, сломать ему хотя бы пару рёбер.
Впрочем, и этот план закончился провалом. За спиной у капитана стоял, оказывается, томми, который ласково придерживал стул. Макинтош, потерявший равновесие, непременно упал бы, не придержи томми и его тоже.
– Поучи капитана, – проворчал Айзек. – Только нежно, без лишнего усердия.
Он постучал ногтем по стеклу шприца, выгоняя пузырьки воздуха, подмигнул Макинтошу и вколол длинную иглу в маленькую бледную руку умкэнэ.
А Макинтош почувствовал, что голова его сделалась настоящим колоколом, в который – нежно и без усердия – ударил томми.
26. Кэле возвращается домой
Доктор Айзек Айзек жмёт на поршень шприца и прямо в вену Мити впрыскивает растопленный чёрный лёд – маленькую, но полноценную часть Кэле.
Кэле ныряет – по венам к сердцу и оттуда – прямо в душу – увирит[20]. Он готов к сопротивлению, готов биться с глупой умкэнэ, но та сдаётся без боя. Молча исчезает, растворяется в его черноте.
Кэле доволен. С комфортом, первым классом возвращается он домой.
В путь!
В разрушенной ходовой рубке сам собой проворачивается вентиль продувки. Открываются заслонки на цистернах балласта, выпуская ненужный теперь флогистон.
Айзек недоумённо оглядывается на происходящее. Тряска. Лёгкость в груди. Эйфория. Айзек закрывает глаза, и его личная реальность продолжает движение по собственной траектории. Доктору Айзеку Айзеку – как и всякому человеку на пароходе – осталось только одно мгновение. Но в это мгновение он проживёт целую жизнь – человеком, который выполнил своё предназначение. Таково милосердие Кэле.
«Бриарей» поднимается в эфир.
Едва пароход покидает изнанку, чёрный лёд принимается пожирать всё на своём пути. Жадно оплетает тела доктора Айзека Айзека, капитана Удо Макинтоша, мёртвой Аяваки, пассажиров, Мозеса, умкэнэ…
Огромная чёрная тень каракатицы отрывается от «Бриарея», растёт, закрывая собой звёзды. Замирает как будто в раздумьях, оглядывается на агонирующий пароход. Оставить его медленно умирать под гнётом безумия чёрного льда или…
Сегодня на обед у Кэле весь Млечный Путь. А «Бриарей» будет маленьким аперитивом.
Кэле возвращается.
27. Капитан Удо Макинтош разрушает воскыран
Макинтош открывает глаза. Он снова лежит на снегу. Рядом нетерпеливо расхаживает медведь. Смотрит на Макинтоша хмуро и, судя по всему, едва сдерживается, чтобы не проучить капитана как следует.
Увидав, что Макинтош проснулся, медведь уносится прочь. Останавливается в сотне ярдов и тотчас бежит обратно, набирая скорость. На последнем участке – ярдов за десять до стены – медведь ловко разворачивается – и боком врезается в стену, поднимая облако пыли.
Медведь смотрит на Макинтоша так, что иного толкования нет: твоя очередь, капитан.
Макинтош обходит часовню по кругу. Уродливая, построенная наспех, но крепкая – её и тремя такими медведями не прошибёшь, не то что одним капитаном.
Макинтош хватается руками за плющ. Тянет его, рвёт, отбрасывает. Пробует расшатать освобождённый камень. Снова рвёт плющ, снова пробует. Ладони кровоточат, но Макинтош не останавливается. Медведь – сообразительный! – рвёт плющ зубами.
Внутри яростно бьётся о стену птенец. Волнуется. Помогает.
Проходит целая вечность – и вот один из камней под давлением рук Макинтоша подаётся, немного сдвигается внутрь. В этот самый момент наступают сумерки.
Макинтош оборачивается. Горизонт затянут чёрным. Чёрные щупальца ползут к ним – по небу, по земле, по воздуху.
Из-под ног Макинтоша начинает расти и сковывать стену новый плющ – на этот раз чёрный. Ледяной.
Ну уж нет.
Макинтош топчет его, рвёт, убивает. Макинтош кричит и рычит – не хуже медведя. Стучит кулаками по камням – не чувствуя боли. Бьёт в стену плечом. Ногами. Медведь вновь начинает врезаться в часовню с разбега. С каждым разом бежит он всё медленнее.
Напрасно. Часовня стоит, и всё плотнее обступает её чёрный плющ. И небо, и земля вокруг – сплошной чёрный лёд.
Макинтош готов уже отчаяться, опустить руки, лечь и ждать – смерти своей или мира, – когда замечает Цезаря. Пёс просто появляется рядом, будто всегда был здесь. Подставляет огромную лобастую голову под капитанову руку. Бьёт мощной механической лапой по подножию часовни. И от этого удара раскалывается камень, и трещина – всё шире и шире – ползёт, ветвится, змеится. Летят куски камня, тает ледяной плющ.
28. Капитан Удо Макинтош покидает своё тело
За мгновение до смерти всего «Бриарея» Макинтош проснулся от ледяного сна. Он чувствовал, как лёд пробирается в его тело, студит, сковывает кровь, рвёт на части душу.
Птенец лихорадки сделался хозяином в его теле. Безжалостно царапал когтями, выбираясь из тесного плена. Тянул Макинтоша за собой, направлял его взгляд, принуждая смотреть, как изнанка вселенной, самая глубокая, самая чёрная, выбирается в эфир, разливается по нему чернильным пятном.
В огромном обзорном иллюминаторе видно было, как одна за другой гаснут звёзды. Макинтош посмотрел в противоположном направлении, затем вверх – и увидел ту же картину: чудовищная тень укутывала «Бриарей» со всех сторон.
Людей не стало. Их место заняли мёртвые статуи, обречённые целую вечность изображать одну и ту же эмоцию.
Подчиняясь неожиданному импульсу, Макинтош рванулся вперёд и обнаружил в себе невиданную лёгкость. Движения его сделались порывистыми, словно был он ветром. Странная, неуместная эйфория наполнила его и требовала немедленных решительных действий: взлететь, взорваться, радоваться, кружить.
Макинтош обернулся.
На него смотрело усталое, равнодушное лицо. Его собственное. Так же, как и все, был он скован льдом.
Неожиданно Макинтош расхохотался. Он не был больше мрачным капитаном, самым чёрствым из британцев. Он не был больше птенцом, запертым в клетке. Его не держали больше крепкие замёрзшие стены души сына Ийирганга.
Он стал Кутхом.
Луораветланская космогония Млечного Пути
Старики рассказывают:
Кутх создавал звёзды, Кэле пожирал их, и не было конца-краю этому круговороту. Устал Кутх. Великая битва началась между ним и Кэле. Никак не мог один победить другого.
Тогда Кутх – ловкач и обманщик – сделался энэр, маленькой звёздочкой, и Кэле проглотил его.
Спрятался Кутх внутри Кэле, впитал всю его силу и плотность, отчего вырос неимоверно. Кэле же стал маленьким и жалким, обернулся пустотой, бездной.