К. Терина – Все мои птицы (страница 37)

А следом и я.

Дихотомия

Город умирал. Ни одного полосата. Ни одного человека. Не было даже теней – кроме меня.

Что-то окончательно разладилось здесь, мир искривился, пошёл трещинами и рушился на глазах. По расколотой мостовой ветер скучно тащил перекати-поле. Тревожно перешёптывались рассохшиеся ставни. Сквозь камни в стенах домов по-хозяйски пробивались чёрные ростки фракталов. Кое-где они укутывали уже целые здания.

Остро недоставало смысла.

Через небольшое окошко, выполненное в форме черепахи, я следил, как настоящий Бах в «Дихотомии» ведёт свою наивную игру, полагая, будто ловко обманывает Маука.

Зайц нёс караул у двери. Посматривал на меня исподлобья, молчал. Он и с людьми-то не был разговорчив, какое ему дело до тени. Ночь принесла холод и щедро усыпала им улицу. Зайц, одетый не по погоде, дрожал. Но суровое лицо его выдавало готовность терпеть любые невзгоды ради важного дела, порученного кумиром.

Зачем я втянул его в эту историю? Какой помощи ждал от замёрзшего воробьишки?

Скрипнула дверь, вышел Маук. Я вжался в стену, прячась от его цепкого взгляда. Меня жгла яростная потребность убить Маука теперь же, одним метким выстрелом вычеркнуть из реальности. Хорошо, что я был всего лишь тенью. Потому что убивать Маука никак нельзя было. По крайней мере не раньше, чем он ответит на мои вопросы. А для этого следовало вновь научиться говорить осмысленно.

Появился Бах, и они молча направились в сторону Фарбрики.

Я скользнул в приоткрытую дверь «Дихотомии».

– Уле! Уле, это я, Бах, – сказал я.

Уле посмотрел на меня строго: не узнал. Теней он не жаловал. Но в глубине «Дихотомии» я разглядел Айка и шмыгнул к нему раньше, чем Уле взялся за своё грозное оружие – швабру.

Айк был славным парнем. Жажда приключений ещё не вырвала его окончательно из тёплых объятий спокойной жизни, но во взгляде этого юноши чувствовалась готовность с головой нырнуть в водоворот безумных авантюр. Я и сам был таким до знакомства с Барбарой.

Я сел напротив Айка, испытывая при этом некоторые трудности. Моё нынешнее тело, прозрачное и плоское, норовило провалиться сквозь дубовую скамью прямо на пол.

Кое-как устроился.

– Привет, дружище, – сказал я.

Айк задумчиво наклонил голову, и я порадовался, что на его месте не сижу я сам. Не многие из моих знакомых церемонятся с тенями. Обычно стреляют без предупреждения: всем известен старый добрый способ вернуть беглеца прямиком в подземелье.

Подошёл Уле. Его недобрый взгляд остро резал мне спину в районе плохо прорисованных лопаток.

– Крошечный принцепс, – сказал Айк бармену. И добавил: – Будь ты хоть терпентир, хоть ктырь.

Я совершенно точно знал, что Айк такими вещами не шутит. Наверняка он сказал что-то вроде:

– Бедняга тень. Может быть, ей холодно? Подбавька берёзовых в очаг, дружище Уле!

Стена бессмысленности между мной-тенью и Айком-человеком искажала любое произнесённое слово.

– Прыгай, брандскугель, – сказал Уле с сомнением и ушёл.

Что, скорее всего, означало:

– Вот ещё, переводить хорошее дерево на озябшую чепуху.

Я поёжился. Начал робко:

– Неужели нет никакого способа…

Айк дал мне знак молчать.

Вернулся Уле, поставил на стол передо мной стакан крепкого красного. Айк кивнул: пей, мол, немочь фарбричная. Красный цвет я не особо любил, но перебирать харчами в моём положении – последнее дело. Я выпил.

Красный обжёг горло, я закашлялся и захрипел:

– Изверги…

– Ты смотри, фынь тебе в дышло, сразу на человека стал похож! – восхитился Уле. – Да, Айк, ты у нас голова!

– Эй, я понял! – закричал я. – Каждое слово!

Айк обрадовался:

– Видишь! Ты проспорил, Уле: заставлять не пришлось. Сам выпил! Я уж и не надеялся, что выпадет случай проверить. Есть всё-таки у них какое-то соображение.

– Какое там соображение. Рефлекс…

Уле всегда был скептиком, но Айк его не слушал. Повернулся ко мне, сказал ласково:

– Рассказывай, чухонец. Что ты за тварь и зачем беспокоишь честных людей.

Canon per tonos

Мы шли слишком медленно. Я то и дело поглядывал на небо – скоро ли рассвет.

– Отчего бы тебе не полететь, дружище? – удивлялся Айк. – Ты же тень.

Полететь! Я не мог даже бежать. Законы нашего мира жестоки к теням: чем сильнее ты хочешь куда-то попасть, тем сложнее даются движения. Воздух становится густым, встречный ветер крепчает, и силы покидают тебя.

Уле никак не мог успокоиться:

– Не зря он мне не нравился, этот Маук! Где такое видано? Приходить в бар и хлестать из своего же флакончика? Нет такого правила! И цедит, и цедит!

Он ворчал беспрерывно. Иногда останавливался, чтобы проверить, зарядил ли ружьё, догонял нас, высоко вскидывая тощие коленки, ловко перепрыгивал через небольшие побеги фракталов, осторожно обходил более опасные кусты, которые ветвились повсюду – ломали стены и выворачивали камни мостовой.

На меня Уле косился без особого восторга. В его голове Бах был отдельно, тень отдельно, и понятия эти отказывались не то что соединиться, а хотя бы пересечься в одной точке.

Айк же, услышав мою историю, сделался мрачен. По сторонам он смотрел как будто с недоверием. Шевелил бровями, беззвучно открывал рот, точно вёл сам с собой мысленный диалог.

Наконец мы пришли.

Фракталы, захватившие соседние дома, словно не замечали Фарбрику. Острые ветви тянулись к небу, равномерно огибая её потрескавшиеся стены. Я остановился у входа, недоумённо прислушиваясь: из-за приоткрытой дверцы в створке фарбричных ворот лилась музыка. Медленная, тягуче-печальная. Я знал эту мелодию. Десятки или сотни раз слышал сквозь скрип граммофона бабушки Бах в картонном городе. Старый канон саксонского композитора, чьё имя мне никак не удавалось запомнить. Мысль – откуда взялась эта музыка в настоящем мире? – молниеносно сменилась пониманием: рукопись. Та самая, купленная когда-то у Айка, рукопись-ловушка, шептавшая несуществующую мелодию. Настоящую глубину которой я ощутил только теперь, сделавшись тенью.

Моим товарищам никак нельзя было подходить ближе. Я дал им знак остановиться, а сам осторожно заглянул внутрь.

Разумеется, мы опоздали.

– Не сопротивляйтесь! От этого будет только хуже.

Маук без труда освободился от сетей саксонского канона и спокойно следил, как настоящий Бах нелепо бежит против движения конвейерной ленты.

– Напрасно вы не выпили цвет, когда я вам предлагал.

Бах достал револьвер, не зная, что своими действиями только ускорит падение в бездну. Мне было всё равно, что с ним произойдёт. Пусть падает. Пусть блуждает по лабиринтам картонного города. Он это заслужил. Меня интересовал только Маук.

С трудом преодолевая сопротивление несговорчивого воздуха, я двинулся к долговязому силуэту в дафлкоте. Возможно, я ещё успею его спасти.

Но тут я увидел Зайца, беспомощно застывшего в центре зала с керосинкой в руках. Музыка, которую легко стряхнул с себя Маук, была неподъёмным грузом для мальчика.

Мгновение замерло. Воздух стал густым, как суп ахобланко. Я тонул, захлёбывался. В моей прозрачной голове пульсировала одна мысль: взрыв, который устроит сейчас всё-ещё-настоящий Бах, убьёт Маука, и я никогда не получу ответов. А вместо этого вновь открою глаза в картонном подземелье. Открою глаза в сером мире без Барбары.

Плевать на Зайца, шептал где-то внутри другой этот Бах, вчерашний, надменный и самоуверенный.

Я не слушал его. Под негромкие звуки печального канона протискивал себя сквозь частицы воздуха, почти превратившегося в стекло. Шаг за шагом. Стараясь не думать о том, как смогу я – бесплотный и бессильный – сдвинуть с места сделавшегося статуей мальчика.

Краем глаза я видел, как медленно, одна за другой вылетают пули из револьвера. Как искры вгрызаются в пропитанную цветом реальность. Я не успевал.

– Отчего бы тебе не полететь, дружище? – шептал Айк в моей голове. – Ты же тень.

Ты можешь быть кем угодно, – вторила ему мелодия забытого саксонского композитора.

Ты можешь летать.