К. Терина – Все мои птицы (страница 21)

В самые неподходящие моменты память превращается в сломанный граммофон, предъявляя одно и то же воспоминание, как заевшую пластинку, а воображение коварно предлагает варианты, как следовало себя повести и что нужно было сказать, – один другого остроумнее. Будто мне мало пережить это событие однажды, в реальности.

Хуже было другое – граммофон прекрасно умел самостоятельно доставать пластинки, которые давно следовало забыть и похоронить. Удивительно, но от орнитологии было рукой подать до Марты. Я сделала знак официанту. Нужно уходить, пока сговор дверного колокольчика и моей памяти не испортил этот вечер окончательно.

Во рту что-то копошилось. Сложно описать ощущение, которому нет аналогий в цивилизованном мире, если только вам не приходилось однажды поместить в рот живую ящерицу.

Мне приходилось – на спор, в детстве, так давно, что память, изредка проявляющая милосердие, почти стёрла это воспоминание. Но, оказывается, всё это время ящерица была припрятана где-то поблизости – и память поспешно подкинула мне полную гамму пережитого осязательно-вкусового ужаса.

Впрочем, Кащееву, тогдашнему соседу по парте, пришлось никак не легче, когда я открыла рот и высунула язык, демонстрируя сидящую на нём ящерицу. Дело в том, что ящерица почему-то решила, что на кащеевском носу ей будет уютнее.

Сейчас не было ни Кащеева, ни солнечного класса, ни ощущения, что вся жизнь впереди и в целом всё будет неплохо – стоит только избавиться от ящерицы во рту.

Юный официант остановился рядом с моим столиком, улыбаясь так, будто мы были близнецами, разлучёнными в детстве, но вот спустя годы нашли друг друга. Его улыбка – одна из причин, почему я продолжала сюда приходить. Иногда, глядя на него, я думала, что стоило бы научиться флиртовать.

Если у меня во рту ящерица и если общий ящеричий инстинкт – прыгать на ближайший доступный нос – сойдёт ли это за флирт? Я сделала рукой жест, будто что-то пишу в воздухе. Понятливый мальчик тотчас ушёл за счётом.

Я осторожно поднесла ко рту руку, притворяясь, будто очень широко зеваю. Но вместо зевка прозвучал отчётливый чирик, и я почувствовала, как автор этого чирика, наступая острыми лапками на мои язык и губы, выбирается изо рта в ладонь.

Птичка была совсем крошечной, с рыжеватой грудью и синим как бы шлемом. Я усадила её на блюдце, и птичка принялась клевать крошки, оставшиеся от имбирного человечка.

А я достала брошюру, выданную орнитологом, и после коротких поисков обнаружила, что птичка была зябликом.

С меня хватит.

Завтра же найду этот чёртов билет.

Утята

Открыв глаза в темноте, я поняла, что по-прежнему не сплю. Привычно задумалась, не пора ли вешать на предметы записки с их названиями – на случай, если бессонница не простая, а маркесовская. Решила, что не пора. Остальные мысли продолжали с марафонским упорством бежать по замкнутому кругу.

План, который вчера представлялся ясным и единственно верным, вдруг обрёл все признаки кошмарной ошибки. Ощетинился иглами сомнений, оброс узловатыми ветвями, заплесневел и покрылся мхом. Мне показалось, я вижу его – тёмный силуэт лешего на фоне окна, неправильный, несимметричный и тревожный.

Я включила свет. Роль лешего исполнял стул, на котором и вокруг которого неаккуратными стопками громоздились книги, посуда и одежда.

Беспорядок стал полноценным гражданином моей крошечной квартиры и ежедневно отвоёвывал новые площади. Дольше всего сопротивлялась кухня – я практически поселилась здесь, выбираясь в комнату изредка и каждую такую вылазку расценивая как разведывательную миссию в прошлое. Главной задачей миссии было добыть нужную вещь и при этом не подорваться на минах воспоминаний. Но сейчас стало ясно, что и кухня побеждена.

Всего один крошечный лоскут этого пространства не поддался хаосу. Прямо посреди кухонного стола – там же, где Марта оставила его в свой последний вечер, – лежал незаконченный снежный шар – без снега и внутреннего мира. Совершенно пустой стеклянный купол и пустой постамент для него. Безупречно непридуманные. Наверное, это были последние вещи, к которым прикасалась Марта, и хаос, точно чувствуя это, не решался обрушиться на них.

От взгляда на хаос и осознания, что если это и леший, то особая его порода, квартирно-книжно-посудная, становилось ещё тоскливее, а мысли бежали по кругу ещё быстрее, топоча крошечными лапками по остаткам моего внутреннего равновесия.

Кого я обманываю? Люди не меняются.

Я оделась и отправилась на улицу. Почувствовала короткое сожаление о забытой привычке горьким табачным дымом успокаивать сомнения и страхи. Нет уж. Один леший против другого не помощник.

Прогулки по набережной помогали куда лучше. Обычно с каждым шагом сомнения делались всё тише. Но не на этот раз.

Шлёп. Шлёп. Шлёп.

Я обернулась. Следом за мной по мокрому асфальту семенили крошечные утята, комочки пуха, ярко-жёлтые даже в весенней тьме. Я присела на корточки. Утята – не меньше полудюжины – остановились и закрякали, точно я была их мамой-уткой и моё внимание обещало им скорый ужин.

На мгновение я представила картину: собираю крошек в охапку (можно снять куртку и завернуть в неё) и несу домой. Был в этой картинке какой-то неожиданный уют. В моём воображении менялась вся квартира – украшенная утятами. Я стану кормить их из пипетки, купать в корытце и накрякивать колыбельные перед сном. Они вырастут большими, красивыми и гордыми утками. Ещё мгновение – и я уже представляла себя в кресле-качалке за вязанием шапочек для этих утят. Кресло, шерсть и спицы ещё предстояло купить, но утята – вот они. Жёлтые и неловкие, как мои сомнения в собственных решениях. Ничего не нужно менять, как бы говорили мне утята. Просто добавь в жизнь уюта, элементарный рецепт.

У меня неплохое воображение. Я вскочила и побежала прочь.

Судя по звукам, утята припустили за мной следом. Будто каким-то образом разглядели картинку нашего воображаемого совместного будущего и им там всё очень понравилось.

Я бежала, пока не закончились набережная и дыхание.

Остановилась, упёршись руками в колени. Свет фонарей за моей спиной рождал тени меня – тройные, причудливые и почему-то немного разные. Я с ужасом представила, что разгляжу сейчас такие же тройные тени догоняющих утят.

Оглянулась. Набережная была пуста.

От бега осталось упоительное ощущение свободы. Я снова вспомнила свой план, и он снова показался мне единственно верным. Я всё решила правильно. Иначе и быть не может.

Мысленно я поблагодарила утят за нежданный урок.

Вслух – не стала, опасаясь приманить их голосом.

Возможно, сначала следовало разобраться с птицами.

Воробьи

Утром, в метро, меня вырвало воробьями.

Говорят, во всём нужно искать светлую сторону. Что ж, теперь я могу очень подробно описать ощущения человека, который только что выблевал на пол стаю воробьёв.

Правда, не думаю, что кто-то захочет эти подробности знать.

Я сидела в полупустом вагоне, разглядывая сонные лица пассажиров, и думала, что вагоны теперь всегда полупустые. Не так давно утренняя поездка стоила бы мне отдавленных ног и оборванных пуговиц.

Такие мысли – опасная территория, потому что не так давно утреннюю толпу в метро мы делили на двоих с Мартой. Память мгновенно предъявила картинку: разноцветная толпа, равнодушные взгляды и острые локти, но рядом – Марта с её копной тёмных вьющихся волос, в огромных наушниках; перехватывает мой взгляд – улыбается.

У Марты был замечательный талант. Не нужно было слов: взгляд, прикосновение, улыбка – она плела легчайшую сеть своего присутствия, и эта сеть работала как идеальная страховка, когда что-то в моих отношениях с реальностью шло не так.

Марты больше не было, и я научилась вычёркивать из своего поля зрения всё мартовское ещё до того, как замечу и осознаю. Но в этот раз – не успела.

Этого было достаточно, чтобы меня накрыло. Ты хоронишь такие воспоминания, закапываешь поглубже. Отгораживаешься от них, отмечаешь опасные участки на карте памяти и мысленно обходишь их по широкой дуге. А потом случайным звуком или запахом тебя заносит на опасную территорию и на клочки разносит взрывом. Собираешь себя по кускам часами, днями, неделями.

Но в этот раз вместо взрыва случились воробьи. Самое неприятное мозг милосердно спрятал от сознания чёрной вспышкой вроде тех, что накрывают во время обмороков. Ба-бах – и вот я на грязном полу вагона, на четвереньках, смотрю на воробьёв, деловито изучающих новое окружение.

Вагон тряхнуло – и воробьи испуганно вспорхнули в воздух. Эпик.

Я поднялась и нашарила в рюкзаке санитайзер. Пока протирала руки, оглядела свидетелей моего позора. Большинство делали вид, что ничего особенного не произошло. Только одна старушка достала из кармана чёрствую булку и принялась деловито крошить её на пол.

Я на мгновение задумалась, должна ли я, покидая вагон, забрать воробьёв с собой. Решила, что это не моё дело. Если кто-то возьмётся меня упрекать, пусть предъявит соответствующий пункт правил.

Но, когда я вышла на станцию, воробьи сами дружно выпорхнули за мной. Один задержался, чтобы жадно заглотить ещё одну крошку, и вынужден был вылетать через открытое окно.

Я совершенно не удивилась, обнаружив, что больничный подвал, где я встречалась с орнитологом, заперт на ржавый замок, а окна забиты досками. Попытка что-нибудь выяснить в окошке регистратуры завершилась провалом: из документальных доказательств визита к орнитологу у меня осталась только безымянная брошюра с изображениями птиц; направление с печатью поликлиники забрала орнитолог. Жалобу у меня не приняли.