К. Сентин – Луиза де ла Порт (Фаворитка Людовика XIII) (страница 8)

Подать мне красного вина Бутылку, да непочатую! Как жажда у меня сильна! Вмиг шейку ей сверну крутую, Тотчас отдам ее пустую! Я в честь пирушки сей сыграть Хочу Пантея смерть – смотрите! Но не его хочу заклать, А борова того – глядите!

Жестом указал на полицейского комиссара и продолжал:

Но что я, ах, ведь это глаз Обман, – как будто бы спросонок: С презрением таким на нас Глядит не боров, – поросенок!

И перед концом третьего куплета, как бы показывая пример возлияния в честь богов, он опрокинул бутылку и вылил вино прямо на голову полицейскому чиновнику – тот, задрав подбородок, его слушал. Взбешенные солдаты тут уж без обиняков потребовали их впустить и, предшествуемые приставом – с него ручьями текло вино, и он вытирал лицо полой камзола, – бросились к лестнице. Испуганная служанка отворила им дверь, и ее тут же арестовали.

Первое помещение, куда вошли солдаты, – тот самый зал, где происходила пирушка. Там оставались из всего общества только женщины; при виде солдат они прижались друг к другу, бледные, с дикими, блуждающими взорами и, онемев более от страха, чем от неумеренного употребления вина, не могли произнести ни слова в свою защиту. Тотчас их всех забрали; в это время подошли ночные сторожа разных соседних мест, как бы в подкрепление солдатам, и им поручили вежливым образом отвести этих нарядных красавиц в госпиталь. Полицейский пристав, или комиссар, направился ко второй двери; на пороге встретил его мужчина величественного вида в коротком испанском плаще, украшенном богатым шелковым шитьем; в изысканно вежливых придворных выражениях он пригласил пристава войти в комнату, но попросил запретить это сопровождавшим его. Пристав согласился, приказав солдатам в случае надобности быть готовыми явиться на его призыв. Те, оставшись в зале, где еще не убрали со стола, почувствовав внезапно аппетит, принялись уничтожать остатки ужина – надо же чем-то заняться.

Вслед за своим проводником комиссар вошел в другую комнату и увидел на измятой постели какого-то господина, одетого весьма небрежно, в одной рубашке, который, заметив его, начал петь:

Вот по причинам, но каким – Знать никому не подобает, А потому и мы молчим, – Король нам петь не дозволяет Лихую песню лантюрлю! Лантюрлю! Лантюрлю! Лантюрлю!

– В каком состоянии этот несчастный! – проговорил полицейский комиссар с видом некоторого сожаления и обратился к этому новому певцу: – Кто вы? И что вы здесь делаете? Ну же, отвечайте, молодец!

Тот, приподнявшись с трудом на ноги, ибо был пьян, пробормотал едва слышно, но с важностью:

– Кто я?.. Я – Великий Гедеон! Я пел… лантюрлю! – И снова повалился на кровать.

В это самое время из соседней комнаты показался прежний певец, подошел скорыми шагами к своему начальнику и затянул второй куплет песни:

Вот скоро королева-мать Сюда в Париж к нам подоспеет, И принц, брат короля, сказать Тогда и слова не посмеет; Все будет тихо, говорю, Не пели б только лантюрлю!

– Какая дерзость! – возмутился комиссар. – Петь песни про королевскую фамилию!

Вошел третий и подхватил куплет второго:

Послы от всех почти держав К нам ныне часто приезжают: Торжественно пред троном став, Все жалобами докучают Они своими королю, Что слышат всюду: лантюрлю! Лантюрлю! лантюрлю!

– Каково! Насмехаться даже над иностранными державами! – проговорил комиссар.

Явился четвертый и продолжил:

Как жалобы свои послы Красноречиво изложили! И безбоязненно они В глаза правительство бранили. Что было делать королю? Он отвечал им: «Лантюрлю!»

– «Лантюрлю»! – воскликнул до крайности раздраженный пристав. – Это ужас! Приписать подобное выражение его величеству королю Франции!

Пятый, не отставая от приятелей, начал вслед за четвертым петь следующий куплет:

А наш добрейший кардинал, Боясь беды от этой ссоры, Для них все сделать обещал, Чтоб прекратить лишь разговоры. Потом, оборотясь к Ботрю, Сказал ему вслух: «Лантюрлю!»

– О, они даже и к кардиналу не имеют почтения!

Шестой последовал примеру пятого и подхватил:

Об этом деле известил Наш нунций папу; то узнавши, Отец святой наш огласил Весь Рим, как бы шальной вскричавши, В том подражая королю: