К.Ф. О'Берон – Истории приграничья (страница 37)
— Прекрасное выступление, мой друг, — заметил граф.
Лин не ответил: у него перехватило дыхание от улыбки Неа.
— Она действительно на диво хороша, — сказал Альде-Суври, задумчиво рассматривая красавицу.
— Она — богиня, — пролепетал Мэи-Тард, сидя с горящими щеками.
Ближе к вечеру, когда гости начали танцевать, Лин сумел поговорить с королевой своих мечтаний. Воспользовавшись тем, что Неа, утомлённая вниманием рыцарей, спряталась с сестрой в одной из глубоких оконных ниш в плохо освещённой части зала, менестрель решительно последовал за девушками.
Если Неа и была раздосадована появлением Мэи-Тарда, то она никак не проявила этого. После обмена положенными приветствиями, красавица любезным тоном произнесла:
— Вы чудесно играли, господин менестрель. Доселе мне не приходилось слышать столь сладкой музыки!
— Вы бесконечно снисходительны и добры к моим скромным умениям, моя госпожа, — враз охрипшим голосом ответил Лин, с каждым ударом сердца то краснея, то бледнея.
— Щедрый дар его светлости Вагни-Имрра — ручательство тому, что права я, — продолжала светскую беседу Неа. — Боги свидетели: звучание вашей арфы достойно ушей самого короля!
— Я… — менестрель запнулся, не в силах более поддерживать пустой обмен любезностями. Несколько мгновений он боролся с собой. Безуспешно: переполнявшее чувство снесло плотину условностей и выплеснулось наружу. — Всё, что делаю я — лишь для тебя и ради тебя, восхитительная дочь небес! Каждый мой вздох, каждый удар сердца наполнен тобой. Для меня нет иного солнца, кроме очей твоих, милостиво струящих благодатный свет!..
— Вы обезумели, сударь! — отшатнулась Неа. — Ваше поведение не подобает благородному мужу! Идём отсюда, — бросила она сестре.
— Молю, выслушай меня! — воскликнул Мэи-Тард; забывшись, он удержал девушку за запястье. — Ты единственный смысл моей жизни! Увидев тебя впервые, я сразу понял, что ты — сокровище, что мечтал я отыскать все эти годы странствий! Я люблю тебя безгранично: ни слова, ни даже музыка не могут передать меру моего чувства! Сердце моё бьётся только для тебя, ты его повелительница и оно навеки принадлежит тебе!
Пока Мэи-Тард говорил, Неа оглядывалась по сторонам. Прочие гости находились в отдалении, они весело кричали и, танцуя, хлопали в ладоши. Рядом с ними громко играла музыка, и никто не слышал признаний менестреля, и даже не смотрел в сторону дальнего окна. Раздосадованная Неа хотела было возгласом привлечь внимание, но затем решила, что даже намёк на скандал может бросить на неё тень в глазах короля. Поэтому девушка предпочла действовать иначе. Когда Лин умолк, она устремила на него твёрдый, чуть высокомерный взор и промолвила:
— Не буду напоминать вам, сударь, что поступок ваш попирает все законы приличия, равно как и установления этикета — пускай это останется на вашей совести. Скажу вам иное: слова, что исторгли ваши уста, мне доводилось слышать множество раз. Подобные фразы хоть и приятны, всё же ничего не стоят…
Музыкант хотел горячо возразить, но красавица остановила его повелительным жестом.
— Произнести можно всё что угодно, — продолжила она, — И лишь боги способны отличить ложную клятву от нерушимой. Поэтому истинно благородные мужи испокон века подтверждают речи свои поступками…
— Назначь мне любое испытание! — падая на колени, воскликнул Мэи-Тард. — Я сделаю всё, что захочешь!
Неа, словно в задумчивости поглядела в его восторженное лицо.
— Требуя многого, следует быть готовым заплатить немалую цену, — девушка говорила с хорошо разыгранной нерешительностью, точно была готова открыть Мэи-Тарду свою симпатию, но сомневалась в искренности его чувств.
Застыв, менестрель полным любви и мучения взглядом молил её не останавливаться.
— Вы говорили, будто любовь ваша велика и сердце своё вы отдаёте мне…
— Да, да, о моя богиня! — В страстном порыве Лин прижал к губам подол её платья.
— Все влюблённые дают обещания, которые не могут выполнить. Посему, сударь, коль вы по-настоящему любите и добиваетесь взаимности, докажите своё право на это. Совершите обещанный подвиг — принесите мне ваше сердце! Не на словах, а на деле, дабы могла я запечатлеть горячее лобзание на сосуде столь могучего чувства. И тогда, телом и душой я буду безраздельно принадлежать вам. А пока же прощайте, — поклонившись с бесстрастностью статуи, Неа, потянула сестру за руку, увлекая за собой.
— Стоило ли так обходиться с несчастным? — спросила сестра на ходу, когда растерянный менестрель остался позади. — Ты же знаешь, что делает с мужчинами твоя красота. А этот молодой человек, кажется, и вправду без памяти влюблён в тебя.
— А мне что за дело до этого? — холодно ответила Неа. — Неужто я должна привечать любого, кто воспылает ко мне чувствами? По какому праву он осмелился требовать моего расположения?
— Но ты была столь жестока…
— Зато теперь он наверняка оставит меня в покое, — усмехнулась Неа, довольная своей хитростью. — То, что я потребовала, неосуществимо. Он не отважится показаться мне на глаза и не станет мешать… ни в чём.
— А если он от безысходности сделает что-нибудь недоброе с собой? — подумав, вымолвила сестра.
Неа равнодушно пожала плечами:
— Значит, он глупец.
Возвращаясь домой, захмелевший граф всё же заметил, что его юный спутник мрачен и молчалив.
— Что огорчило вас, мой друг? — спросил он Лина. — Неужели, увидав мечту вблизи, вы разочаровались в ней?
Мэи-Тард невидяще поглядел на него, а после вновь уставился на холку лошади. Альде-Суври хотел было отпустить какую-то шутку, но махнул рукой и оставил менестреля в покое.
На другие сутки, ближе к обеду, граф осведомился, отчего не видно его гостя. Ему доложили, что ещё спозаранку Мэи-Тард покинул дом. Хозяина несколько задело то, что молодой человек, которому он благоволил, даже не попрощался. Но вспомнив о состоянии Лина, великодушный дворянин простил менестрелю неучтивость. Взяв в руки кубок с вином, он подошёл к окну и долго стоял, глядя на улицу и вспоминая свои молодые деньки.
С наступлением сумерек, готовившегося лечь в постель Берната Альде-Суври побеспокоил доверенный слуга.
— Ваша светлость, — сказал он, — мне донесли, что один из наших ратников видел господина Мэи-Тарда в таверне в ремесленном квартале очень сильно выпимши… Простите мне мои речи, ваша светлость, но по словам Синра, господин Мэи-Тард ходить не мог. Зная, как вы относитесь к господину Мэи-Тарду, я взял смелость доложить о том…
— Правильно сделал, — кивнул граф. — Пошли людей, пусть приведут его сюда.
Посланники Альде-Суври подоспели вовремя: какой-то бродяга пытался стянуть футляр с арфой с мертвецки пьяного менестреля, растянувшегося на лавке. Отвесив вору мощного пинка, ратники подняли Мэи-Тарда и на руках отнесли в дом графа.
Сам Альде-Суври, расмотрев, в каком виде находился молодой человек, иронично заметил:
— Разве стоило тащиться в какой-то грязный притон ради того, чтобы напиться, когда здесь имеется погреб с неплохим выбором вин? — Он покачал головой. Переведя взгляд на слугу, распорядился: — Разденьте его и уложите в постель…
Ночь и часть следующего дня Лин провёл в кровати. Когда он, наконец, появился на пороге отведённой ему комнаты, приставленный графом лакей помог менестрелю умыться и одеться. Он же прислуживал Мэи-Тарду во время трапезы.
Покуда Лин уныло ковырял двузубой вилкой отварную курятину, лакей сообщил, что граф со свитой уехал на торжества.
— Какие ещё торжества? — без интереса спросил менестрель.
— В честь приезда короля.
— А-а, — вяло протянул Лин.
Отодвинув нетронутый завтрак, он, делая долгие паузы между глотками, выпил кубок вина. После рухнул на кровать и почти не двигаясь, провалялся до вечера.
Вернувшись, Альде-Суври первым делом осведомился о Лине. Выслушав доклад слуги, зашагал к комнате Мэи-Тарда. Распахнув незапертую дверь, остановился на пороге.
— Боги, да здесь, словно обиталище демонов, даже дышать нечем! — воскликнул он, оглядывая небольшое помещение, уставленное десятком оплывших свечей. Несколько из них погасли, но менестрель не обращал на это внимания.
— Здесь и есть логово демонов, граф, — безучастно отозвался Лин.
Он сидел прямо на полу и неотрывно глядел на яркое пламя, горящее в камине. Граф отметил, что отсветы огня, переливавшиеся на неподвижном лице молодого человека, не оживляли его, как это бывает обычно, а напротив, придавали вид грубо вырезанного деревянного истукана.
Сквозь зубы выругавшись, Альде-Суври прошёл к окну и настежь распахнул его. Глубоко втянув прохладный вечерний воздух, с наслаждением выдохнул. Повернувшись, сложил руки на груди и заговорил:
— Мой друг, не знаю, что у вас произошло с этой красоткой, но даже отказ — не повод себя изводить. Поверьте, мне ведомо, о чём толкую. Я вдвое старше вас и опыт мой куда обширнее. Не раз я любил и, увы, не раз был отвергнут. Жестокий удар по самолюбию и крушение надежд ненадолго может сбить с ног даже закалённого витязя. Но время проходит — и стирает всё. Хорошее заканчивается, дурное забывается. Сейчас вам плохо, больно, обидно: дайте срок — даже это пройдёт. И коли примите вы неудачу с достоинством, доброе расположение духа скорее вернётся к вам!