JK Svetlaya – Истинная кровь (страница 37)
- Трубадур решил.
В воздухе что-то звенело, почти причиняя боль. Отдавалось набатом в голове, билось в висках, заставляло пересыхать в горле.
Потом звон резко прекратился. Зато раздался голос. Где-то совсем рядом.
- Вот и ты. Я ждал тебя.
- Кто ты? – спросил Мишель, оглядываясь, но ничего не видя. – Где ты?
- Не узнаешь?
Перед глазами короля чуть забрезжил свет. И в этом свете отразился темный силуэт. Он все приближался, приближался, но разглядеть его до конца было невозможно – изображение будто расплывалось перед лицом.
- Я же узнал тебя сразу, Наве.
- Кто ты? – настаивал Мишель.
- Я – прошлое. Ты – будущее.
Воздух колыхнулся. А картинка, наконец, стала четкой и ясной. Перед Мишелем стоял он сам. Лет на сорок старше. С белоснежной бородой, длинными волосами и в черных истрепанных одеждах. Но все-таки это был он сам.
- Я – Великий Белинус, - сказал старик. – А ты – король из рода Наве.
- Ты повелитель дня и ночи, - медленно проговорил Мишель. – Ты все можешь. Помоги мне!
Белинус улыбнулся. Улыбка на его лице казалась величественной и прекрасной.
- Ты сам себе можешь помочь. Ты – повелитель. Ты – истинная кровь. Сын рода де Наве, первых стражей. И сын моего рода – рода великих магов. Так чего ты боишься?
- Я ничего не боюсь, - уверенно ответил Мишель. – Мне нужно вернуться. Я должен спасти королеву.
- Возвращайся и спасай, - пожал плечами Великий Белинус. – Но помни, смерть королевы – наименьшее зло, какое могут причинить темные силы, если камень попадет в руки несущего гибель.
- Я буду помнить об этом всегда. Клянусь!
Белинус посмотрел в окно.
- Скажи мне, цветут ли пролески? Я ничего не вижу.
- Нет, Белинус, пролески появятся еще не скоро.
- Жаль… только по ним можно судить, сколько осталось. Почему ты все еще здесь? В камне тебе делать нечего.
- Ты говоришь загадками… По пролескам можно судить лишь о наступлении весны.
- О смерти тоже. Твоя жена умерла. По ней пролески не зацветут.
- Но я могу это изменить, и пролески обязательно зацветут. Для нее.
Великий Белинус опустил голову.
- Пусть будет так, - сказал он. – Камень теперь в руках темной силы. Отвоюй камень. Верни жену. Я не могу отпустить тебя. Но ты можешь сделать все сам. Есть ведь ожерелье змеи. И есть твоя кровь – она истинна. Сильнее ее нет ничего, Наве.
Мишель удивленно посмотрел на Белинуса.
- Ожерелье? Но ведь оно исполняет желание только в День Змеиный?
Из груди великого мага вырвался смех. Он смотрел на короля так, будто не верил своим глазам.
- Король! Король! Тебе дана великая сила – ты потомок многих поколений магов. Так неужели же ты думаешь, что волшебство, заключенное в Змее, только день в году может служить тебе? Это только в твоей голове. Это все только в твоей голове. Освободи Змею. Заставь ее подчиниться! Прикажи ей!
Слегка нахмурившись, Мишель приложил руку к ожерелью.
- Я ухожу, Белинус. Прощай!
Улыбаясь, Его Величество протягивал Мари разгорающийся все сильнее Санграль.
- Ты не видишь? – спрашивал он жену. – Он светится.
И что дальше?
Проживать каждый день, терзаясь мыслями о том, что супруга ему неверна? Растить детей, вглядываясь в их черты – не узнает ли он в них чужие? Приходить в ее постель, зная, что в иные ночи она принадлежала другому?
Черта с два другому!
Серж стиснул зубы и бросил взгляд на ее маленькую головку, укрытую плащом.
Если бы она просто сказала, что ошиблась. Что тот поцелуй был ошибкой, что де Наве принудил ее.
«Там были вы! Вы. Я ни в чем не виновата перед вами», - насмешкой отозвалась его память.
У памяти был голос Катрин. У памяти был взгляд Катрин. У памяти были губы Катрин. Такие желанные губы, что и король не удержался.
Оказывается, так просто – ехать, прижимая ее к себе. И сквозь толстый слой ткани чувствовать в ней средоточие всей жизни. И совсем не страшно от мысли, что его нет – есть только она одна. Она, пролившаяся кровью в его венах. Она, бьющаяся сердцем в его груди. Она – единственная его песня.
И нет никакой зимы. Внутри него бушевал пожар. И тугим комом у горла было все – и любовь, и горечь, и надежда, и неверие, и нежность, и страх. И все это причиняло невыносимую боль.
Не зная, как избавиться от нее, Серж просто склонился к голове Катрин и поцеловал в макушку сквозь шерстяную ткань капюшона.
Маркиза почувствовала его поцелуй, которым он прикоснулся к ней, которым он вдыхал в нее жизнь, которым он дарил ей себя.
Это было странно и необъяснимо. Рядом с ним ей всегда было тепло. Рядом с ним никогда не бывало зимы. И сейчас она чувствовала жар внутри. Сердце ее билось быстрее от этого жара, заставляя гореть лицо, тело, руки. И пусть все в ней сгорает, но в этом горении она оживет рядом с ним.
«Муж мой, как мне доказать вам, что вы – единственный мужчина… Вам ли не знать, что никого больше быть не может…»
Катрин сняла одну рукавицу, надела ее на руку Сержа и скользнула в нее своей ладонью.
Он молча позволял ей проделывать это. Когда ее теплая ладонь коснулась его, холодной, он провел пальцами по ее пальцам. А потом крепко сжал – так, что, кажется, расцепить их было уже невозможно.
«Но вы его целовали, любовь моя…»
Только бы он никогда не выпустил ее пальцы из своих. Только бы он всегда держал ее в кольце своих рук.
Она откинула голову ему на плечо.
«Мои губы принадлежат вам. Как они могли касаться другого?»
Прижался щекой к ее холодной, розоватой от мороза щеке. Вдыхал с ней один и тот же воздух. Так близко, что, кажется, дыхание их стало одним на двоих.
«Я не знаю как… я не знаю… я ничего не знаю, ведь сердце мое не согласно с тем, что видели мои глаза. Быть может, они обманулись?»
Катрин замерла, ощутив нежность его прикосновения. И она исчезла, растворившись в нем навсегда.
«Мои глаза видели вас. Быть может, они обманулись?»
Он резко остановил коня. Ком в горле все нарастал, причиняя теперь уже нестерпимую боль. И только теперь он вдруг понял, как избавиться от этой боли. Достаточно просто сказать:
- Я люблю тебя.
Лиз в отчаянии смотрела на маленького Сержа де Конфьяна, заходившегося криком на руках Поля, как только приближалась Барбара, чтобы его забрать. Он будто искал у бывшего монаха защиты и помощи, а кухарка никак не могла понять, как такое могло случиться, что всегда питавший к ней расположенность юный маркиз теперь променял ее на Поля и Лиз.
- Как же он? – спрашивала Вивьен Лиз де Савинье, глядя на младенца. И понимала, что ее сожаления ничего не изменят. Им надо бежать. А у ребенка есть родители, которые шляются неизвестно где.