Изяслав Кацман – Хрен с Горы (страница 7)

– Ралинга, – произнесла она после недолгого молчания, – староста говорит, что надо кому-то идти в Мужской дом.

– Зачем?

– Учить делать посуду.

Понятно, значит, показывать мастер-класс по керамике молодым павианам (иначе я обитателей Мужского дома про себя и не называл). И этим «кто-то» буду я. Алка отпадает, потому что женщин тамошняя публика воспринимает только как нечто, что можно трахнуть. Исключение делалось лишь для нескольких старух, не имеющих в глазах страдающих сперматоксикозом подростков сексуальной привлекательности в силу возраста и склочности характера. И которые поэтому могли безбоязненно преподавать молодняку те или иные премудрости.

Невысокий и щуплый Понапе, чья хромота служила предметом насмешек со стороны небитых жизнью молодых дебилоидов, тоже не годился на роль учителя столь сложной с точки зрения педагогики аудитории. Так что оставался Ралинга. Моё сонайское происхождение и массо-габаритные характеристики, превышающие туземные, позволяли надеяться, что я буду пользоваться авторитетом, достаточным для поддержания дисциплины на должном уровне. Удобная палка, вырезанная полгода назад, стоит в углу: пусть я со своим метром семьдесят шесть заметно крупнее большинства местных, а моё тело в неплохой физической форме благодаря постоянному пешему передвижению (от хижины до гончарных печей с полкилометра будет точно, плюс походы за сырьём и минералогические экспедиции), работе в поле и вымешиванию глины вручную, но всё-таки надёжнее подкрепить всё это дрыном – непременным спутником каменно-векового педагога.

– А почему нужно идти в Мужской дом? – для порядка спросил я. – Пусть сами приходят к печам.

– Так дождь же, – ответила подруга.

Дождь так дождь.

Я сейчас больше думал об умершем от поноса Алкином кузене. Смертность среди детей была просто чудовищная, и местных такое положение дел не сильно беспокоило: иногда складывалось такое впечатление, что им проще нового сделать, чем заболевшего выходить – раз духи захотели уморить не получившего имени сопляка, такова его судьба.

В общем-то, мрут дети и постарше, подростки, и взрослые – от желудочно-кишечных инфекций; от ран, зачастую совершенно пустяковых, потому как об антисептике никто понятия не имеет, от каких-то неведомых болезней. Острых отравлений деревянной дубинкой по голове или каменным ножом в печень тоже никто не отменял, например, меньше месяца назад парочка горячих папуасских парней умудрилась уконтропупить друг друга из-за девки. Причём народ, большей частью, радовался, что одновременная гибель фигурантов избавила родню с обеих сторон от очередной вендетты – при местной системе родства, когда за каждым стоит не один десяток суровых мужиков, обещавшей быть длинной и кровавой.

А нашему старосте в таком случае пришлось бы выбирать – или карать убийцу (а за убийство наказать можно только убийством – строго здесь), рискуя вызвать ненависть со стороны родни наказанного, или же смотреть, как подотчётный ему контингент режет друг друга. Не угадаешь, что хуже. В первом случае есть вероятность и на удар дубинкой в укромном месте нарваться, и потерять часть свиты из числа родни убийцы. Во втором – дождаться того, что одна половина деревни будет резать вторую. В том числе и свитские, тоже приходящиеся роднёй той или иной стороне. Так можно доиграться или до лишения власти (поскольку подобный бардак народ терпеть долго не будет, даром что сами же его и устроили), или до той же дубинки по голове – только уже в открытую, поскольку охрана занята будет разборками между собой. Что ни говори, вредная всё же работа у местного начальства.

Обычно умные туземцы, доведись им прибить кого-нибудь из односельчан, чтобы не втравливать родню в кровавые разборки, сразу пускаются в бега: в таком случае семья потерпевшего, согласно местным адатам, имеет право отправить по Тропе духов близкого родственника убийцы, но чаще всего здесь уже власти старосты хватает, чтобы пресечь резьбу по кости и мясу. Да и родня с обеих сторон, как правило, понимает прекрасно, что от раздувания конфликта хуже будет всем, а мстить следует непосредственному виновнику.

Другой вопрос, что молодняк, чаще всего и творящий такие дела, думать головой не умеет. Но, как правило, родственники ухитряются объяснить «мокрушникам» правильную линию поведения. А там уж как повезёт: если на новом месте беглеца не убьют сразу же (что не редкость, ибо дикари-с), то кто прибивается к свите того или иного вождя, кто спокойно живёт, с возрастом теряя молодую дурь, ну а особо буйных всё-таки успокаивают обычным для этих мест способом новые соседи…

Алка между тем успела развести под навесом снаружи костерок и теперь тушила в горшке клубни коя, добавив туда щепотку горьковатой морской соли и травки для запаха и вкуса. Дождь почти прекратился. Я выбрался из хижины, привлечённый ароматом. Моя папуаска сидела и что-то разглядывала в паре шагов от очага.

– Муравьи, – сказала она, подняв голову при звуке моих шагов.

– Ага, – согласился я.

Новость тоже – пара муравейников с крупными, чуть не в сантиметр длиной, чёрными обитателями появилась под стенами дома уже давно, с начала сухого сезона. Иногда, когда было настроение, я мог посидеть на корточках последить за жизнью муравьиного сообщества. А порой вопрошал: не станут ли они жрать моё обиталище?

В ответ на отсутствие энтузиазма я был награждён небольшой лекцией о гастрономических характеристиках муравьиных яиц. Мой наивный вопрос о вкусовых и питательных качествах самих муравьёв вызвал бурное веселье моей подруги: «Ты что, они же твёрдые. И кислые».

Занялись ворошением муравьиных гнёзд. Совесть мою, протестующую против столь варварского отношения к безобидным лесным трудягам (подумаешь, пару раз меня они кусали), Алка успокоила тем, что они действительно грызут дерево и траву – так что за несколько лет, размножившись, вполне способны превратить меня в бомжа. Яиц насобирали с пригоршню. Девушка завернула их в широкий лист, вроде лопуха, и сунула в уголья.

Вышло недурно, не зная, что это, решил бы – какая-то икра странного вкуса. Сдаётся, на общедеревенских пирушках я их и раньше ел.

Дождь, чуть-чуть ослабнув, к утру опять разошёлся. Так что мастер-класс в Мужском доме работе в гончарной мастерской не помешает – по причине того, что делать там особо нечего: куча требующих хорошей сушки и обжига поделок и так ждала своей очереди, нового лепить точно не стоит, уже готовое бы от атмосферной сырости и дождя не раскисло.

На нашу поляну я заглянул забрать кое-какие инструменты да посмотреть, не протекает ли навес, под которым стояли готовые изделия. Понапе был, как всегда, на месте. Я поговорил с ним о том о сём, помог перетащить циновку, на которой сушились чашки, в сухой угол. Кстати, надо подумать, как соорудить некое подобие стола, чтобы избегать контакта ждущих обжига изделий с сырой почвой. Туземцы с сиденьями знакомы были, а вот со столами, как ни странно, нет, сервируя для еды циновки, лежащие на земле.

Заодно неплохо было бы ввести в местных домах полы, а то здесь ограничиваются чуть приподнятой площадкой, насыпанной из окрестного грунта, утоптанного до плотного состояния. Многие выстилают его нарванной травой. Особо эстетствующие плетут коврики из той же травы и веток. У старосты вон имеется плетёный пол на всю хижину – эксклюзивная работа. Правда, его жёны, живущие в трёх строениях рядом, довольствуются кучей маленьких ковриков. Но ходить по этим плетёнкам, изобилующим неровностями и узлами, удовольствие не очень. Хотя, может, это обеспечивает какой-то массаж ног…

Из мастерских я прямиком потопал по лужам и грязи в Мужской дом. Когда добрался, Вокиру, наш шаман, вёл урок туземной географии с элементами экономики и этнографии. Большую часть того, что говорил распространитель религиозно-мистического опиума, я и так знал. Что с сонаями-сонава у бонхойцев мир и постоянные торговые контакты. Что из западных племён жители Бонхо непосредственно контактируют только с обитающими на морском берегу к западу от устья Боо ванка. С другими же племенами западной части острова все контакты идут через Сонав.

С племенами рана и сувана у бонхойцев изредка случаются вооружённые столкновения. По словам моих односельчан, эти восточные соседи – сущие дикари, живущие в норах и на деревьях, трусливо нападающие из засад, но боящиеся открытого сражения.

Что до моих псевдосоплеменников сонава-сонаев, то они «вылезли» из своих гор посреди острова несколько поколений назад и завоевали почти весь Пеу. На западе, как я понял, сонаи частично перемешались с местными жителями, а верхушка стала тамошними вождями. Здесь же они поселились в трёх деревнях на побережье, отобрав часть сунийских деревень-данников у бонхойцев. Любви со стороны последних это, разумеется, не прибавляло, но горцев (ага, и тут тоже дети гор всех строят) побаивались. Вот одно из этих трёх сонайских селений, построенное в неудачном месте, и смыло цунами. А мне повезло оказаться рядом и быть принятым за его свихнувшегося обитателя.

Кстати, из разговоров и рассказов о стародавних временах я выяснил, что формально та часть Пеу, которая в своё время была завоёвана сонаями, по-прежнему является единым государством, а правители отдельных областей подчиняются сидящим в Тенуке, племенном центре Текоке, королям-тиблу. Причём власть этих тиблу наследственная, по крайней мере, уже минимум четыре поколения должность эту занимают потомки предводителя сонайских завоевателей. Впрочем, наш староста тоже принадлежит к семейству, которое рулит в Бон-Хо уже почти сто лет – с того времени, как сонаи отправили по Тропе духов прежнего местного босса, не проявившего должного понимания в отношении политических перемен, и поставили рулить деревней его дальнего родича, продемонстрировавшего бо́льшую гибкость. Так что, скорее всего, на западе то же самое, что и у нас: разве что сонаи отчасти перемешались с местной верхушкой да чужие корабли приплывают чаще.