Изяслав Кацман – Хрен с Горы (страница 2)

Вообще, житьё моё в Мужском доме протекало без серьёзных конфликтов. Не знаю, в чём тут дело. Может, сумасшедшего, коим я здесь числился, было западло трогать, или, наоборот, они пользовались, как я уже сказал, уважением на грани религиозного почитания. Или дело было в моём предполагаемом происхождении, или просто в непонятности того, кто я такой, а с непонятным лучше не связываться. Может, просто подростки не рисковали задевать взрослого дядю, каким я выглядел в их глазах, а мужчины-наставники уже вышли из того возраста, когда для завоевания авторитета требуется кого-нибудь задеть или, что ещё лучше, загнобить.

Друг с другом же обитатели Мужского дома то и дело выясняли отношения, кучковались в то враждующие, то мирящиеся компании, а внутри этих шаек постоянно конфликтовали за место в подростковой иерархии. Взрослые с высоты своего опыта смотрели на всё это снисходительно, вмешиваясь только в исключительных случаях. Правда, логики их вмешательства я зачастую не понимал: иногда они могли допустить и коллективный мордобой с членовредительством, а в других случаях вдруг резкими окриками или затрещинами предотвращали назревающий конфликт ещё на стадии словесной перепалки.

Итак, я только что в компании пары подростков доломал небольшую дамбу-перемычку. Грязная вода весело побежала по канаве. Через полчаса уровень её почти достигнет уровня почвы на лежащих вокруг делянках. На соседней с нашей гряде женщины занимались прополкой и рыхлением земли вокруг кустиков баки. Муторная, надо сказать, работа: тщательно вырывать голыми руками сорняки, при этом не задевая сами растения и рыхля землю между ними изогнутой палкой с вкладышем из заострённой свиной лопатки.

Впрочем, моя голова была больше занята видом оттопыренных кверху голых женских задниц и прочих доступных обозрению частей тела (а народ любого полу здесь ходил в одних не то набедренных повязках, не то поясах, к которым крепилось всё носимое имущество) и размышлениями о местных сексуальных порядках, до конца так и непонятных. Например, в Мужской дом частенько наведывались местные девицы – одного примерно возраста с его обитателями. Распределялись они между парнями, наверное, в соответствии с принятым в молодёжных шайках табелем о рангах. Наставники, впрочем, тоже получали свою долю утех. Что до меня, то я, во-первых, как-то не привык ещё заниматься подобными делами чуть ли не публично, а во-вторых, не знал, как будет воспринята попытка завалить какую-нибудь девицу на свою циновку – слишком уж плохо разбираюсь пока в местных реалиях и чересчур непонятным был мой статус.

Физиология, однако, брала своё. Потому я старался поменьше пялиться на тёмно-коричневые женские попки. При этом в голову лезли мысли о том, является ли допустимым с точки зрения местной половой морали секс с замужней дамой.

Так что появление мальчонки, который пропищал, что Дурня (то есть меня) зовут в деревню, спасло мой мозг от окончательного закипания на почве сексуальной неудовлетворённости. Да и от работы отвертеться есть законный повод. Потому плетусь вслед за посыльным – и устать уже успел, ковыряясь в земле, и расчёт свой имею: чем дольше буду ходить, тем меньше достанется мне сегодня работы. Пацанёнок, правда, норовил в силу возраста бежать бегом. Пришлось пару раз прикрикнуть на него, чтобы не торопился.

Под навесом у входа в Мужской дом тусовалась немалая толпа, в которой я идентифицировал, кроме местных, человек десять чужаков, выделявшихся иными татуировками на лицах и узорами на набедренных повязках и тем, что в бусах и браслетах было больше камней, чем раковин.

Наш староста (или кто он там, короче, самый главный в деревне) при виде меня затараторил. Хоть я и научился понимать почти все слова местного языка, но восприятие столь скорострельной речи вызывало некоторое затруднение. Главное всё же понять мне удалось. Наш предводитель вроде бы объяснял, что перед гостями тот самый найдёныш.

Ответную речь держал худощавый старикан с копной абсолютно седых курчавых волос. Его понимаю ещё хуже, чем старосту: выговор сильно отличался от уже привычного произношения жителей Бон-Хо. Но вроде он говорил о том, что я на кого-то похож.

Для лучшего осмотра дедок протянул кривоватую палку, загнутым концом которой зацепил моё плечо, и поддёрнул меня поближе. Минут десять он меня придирчиво рассматривал, что-то себе в уме прикидывал. Потом выстрелил в нашего старосту длинной вопросительной тирадой. Тот ответил отрицательно. Затем пошёл спор с участием доброго десятка человек – как гостей, так и моих односельчан. Из всеобщего крика и ора, как это ни странно, я, кажется, начал улавливать смысл происходящего.

Чужаки оказались моими псевдосоплеменниками-сонаями, пришедшими сверху, то есть с гор. Старикан был в сонайской делегации за главного. Имя его, часто мелькавшее в споре, я расслышал как Темануй.

Вроде бы дедок узнаёт во мне некоего Ралингу, сына Танагаривы, племянника Покапе. Дескать, он помнит меня ещё подростком, когда двенадцать лет назад навещал соплеменников в Аки-Со. «Пенсионер» перечислил кучу моих родственников во всех пяти селениях Старого (или Верхнего) Сонава и в двух уцелевших селениях береговых сонаев – всяких троюродных братьев матери и их потомство. Сам он, кстати, тоже оказался моим дальним родственником – во-первых, у него и у моей бабки по материнской линии был общий прапрадед, а во-вторых, мой покойный (как и все ближайшие родственники) дядя Покапе был женат на двоюродной племяннице старого Темануя.

Но въедливого дедка смущало полное отсутствие татуировок на моём теле. Здесь татуировки, причём имеющие смысл с точки зрения окружающих, были неотъемлемой принадлежностью любого мужчины, который покинул Мужской дом. Я же, то есть Ралинга, сделал это лет десять назад, если не больше.

Так что теперь бурная дискуссия велась вокруг двух тезисов: могло ли какое-нибудь вмешательство тех или иных сил, или Сил, стереть с тела Ралинги татуировки и не мог ли в лишённое магической защиты (а нёсшие определённую смысловую нагрузку о происхождении и наиболее выдающихся деяниях носителя узоры кроме сугубо практической функции своеобразного удостоверения личности также обеспечивали и магическую защиту от всякой нечисти) тело вселиться какой-нибудь зловредный дух или демон.

Прения сторон протекали весьма бурно и эмоционально. Наконец все выдохлись и сошлись на том, что, хотя объект спора за тринадцать лун не проявлял никаких видимых признаков одержимости враждебными людям сущностями, всё-таки для пущего спокойствия следует провести его испытание на предмет этой самой одержимости. Проводить процедуру вызвалось сразу пятеро – трое местных и двое пришлых.

Пожалуй, только слабым знакомством с местными реалиями можно объяснить моё относительное спокойствие во время многочасового колдовства пяти туземных специалистов. Единственно, что немного напрягало, – это необходимость торчать среди толпы, которая по мере распространения по деревне известия, что над Дурнем будет колдовать аж целая пятёрка шаманов, и приближения времени к вечеру разрасталась. Ну и сама процедура раздражала: то какой-нибудь едкой горящей дрянью из горшка окурят, то внезапно начнут греметь над ухом трещоткой, невесть из чего сделанной, то в лицо тычут каким-то идолом.

Так что я перенёс обряд детектирования зловредных духов и прочих демонов в своём организме вполне спокойно – как и положено человеку, которому нечего опасаться. В итоге консилиумом из пяти специалистов я был признан свободным от всякой нечисти и безопасным для окружающих. А вот знай я заранее, какие глюки могут привидеться местным специалистам по потустороннему миру под воздействием травок, которые они вдыхают во время камлания, и как часто туземцы склонны обвинять друг друга в колдовстве и одержимости нечистой силой, нервничал бы куда сильней. И не исключено, что моё нервозное поведение кому-нибудь показалось бы признаком, что во мне сидит какой-нибудь демон или дух. А так я достойно выдержал испытание.

Покончив с вопросом одержимости, народ переключился на то, каким образом Ралинга, то есть я, лишился всех татуировок. Вновь закипел ожесточённый спор, в котором каждый ссылался на рассказы стариков или предания совсем уж далёкого времени. В конце концов все сошлись на том, что коль духи моря оставили невредимой плоть Ралинги, лишив его памяти, почему бы им в качестве шутки не забрать татуировки. Как при этом без магической защиты я не стал добычей местных злобных морских демонов, вновь вызвало спор, но совсем уж вялый – потому, что от очагов, возле которых орудовали женщины, вкусно пахло печёной свининой, пряными травками и пареными овощами. Тут уж все согласились с Темануем, что раз духи моря, благожелательно ко мне настроенные, так неожиданно пошутили, то могли и взять под свою опеку. Но всё равно, лишняя защита от зловредных Сил не помешает, так что Ралинге следует как можно скорее заново нанести татуировки. Он, Темануй, завтра этим и займётся…

Об анестезии местные папуасы не подозревали. И даже о таком её заменителе, как крепкий алкоголь. Об антисептике тоже. Как я выдержал процедуру «восстановления» татуировок, лучше не вспоминать. Если бы не болтовня старого кольщика, немного отвлекающая от боли, я начал бы орать и плакать на пятой минуте процедуры. И безнадёжно испортил бы своё реноме в глазах местного общества.