iZOOMlen – Персиковый аккорд (страница 3)

– Спасибо, что решились, – ответила она, глядя ему в глаза. – Это требует смелости. Не рисование. Честность.

Она протянула ему визитку: «Амелия, арт-терапевт. Исцеление через творчество».

– Если головные боли не пройдут, обратитесь к доктору Харрису, – сказала она. – Он хороший врач. А если захотите еще порисовать… вы знаете, где нас найти.

Адриан взял визитку, ее края были чуть загнуты, как будто она долго лежала в кармане.

– Амелия, – сказал он, когда группа уже уходила, – почему вы делаете это? Арт-терапию?

Она остановилась, обернулась, ее взгляд скользнул по сорной траве у обочины.

– Потому что это когда-то помогло и мне, – сказала она просто. – От забвения. От отчаяния. От чувства, что я одна в этом мире.

Ее слова легли на его сердце, как лепесток персика, слишком хрупкий, чтобы его тронуть. Группа ушла, их шаги затихли в шелесте листвы, оставив Адриана одного. Он посмотрел на свой холст, который забыл забрать. В правом углу виднелась едва заметная, тонкая линия другого цвета. Не серого, не черного. Персикового.

Он не помнил, когда добавил этот цвет. Но он был там, как искра, которую не задул ветер. Как надежда, которую он не позволял себе чувствовать.

Глава 3: Фокус и расфокус

Доктор Харрис был похож на старого семейного врача из кино: седая борода, очки в тонкой оправе и глаза, в которых доброта смешивалась с усталостью человека, слишком долго смотревшего на чужие беды. Его кабинет в медицинском центре больше напоминал домашнюю библиотеку, чем больницу: полки, заставленные книгами, семейные фотографии в деревянных рамках и запах свежесваренного кофе вместо антисептика.

Адриан Кастеллано не планировал сюда приходить. Он вообще не любил врачей – их вопросы, их фонарики, их привычку смотреть на тебя, словно на механизм с поломкой. Но прошлой ночью, редактируя снимки в мотеле, он едва различал экран ноутбука, а утром левый глаз застилала мутная пелена.

– Амелия упомянула ваши головные боли, – сказал доктор Харрис, указывая на потертое кожаное кресло. – Расскажите подробнее.

Адриан сел, теребя ремешок камеры, все еще висевший на шее. Талисман, который должен был защитить его от этого разговора. Он не хотел быть здесь. Он хотел быть за объективом, где можно выбрать ракурс и спрятать то, что не хочешь видеть.

– Началось недели три назад, – начал он, глядя на свои руки. – Сначала думал, стресс. Много работы, мало сна. Перелеты, дедлайны. Но теперь… – Он замялся, подбирая слова. – Теперь хуже. Голова ноет сильнее, и сегодня утром… левый глаз. Все плывет, как в тумане.

– Какого рода боль? – спросил Харрис, его голос был ровным, но в нем чувствовалась осторожность.

– Тупая, ноющая. В висках, в затылке. Иногда как игла, иногда… – Адриан криво усмехнулся. – Как будто что-то давит изнутри.

Харрис не улыбнулся. Он достал маленький фонарик, и следующие полчаса прошли в череде обследований: свет в глаза, от которого Адриан щурился, проверка рефлексов, вопросы о семейной истории болезней. «Курите?» – «Нет». – «Алкоголь?» – «Иногда». – «Были ли у родственников неврологические заболевания?» – «Не знаю». Адриан отвечал механически, его мысли были где угодно, но не здесь.

– Мистер Кастеллано, – сказал доктор наконец, откладывая ручку. – Я хочу направить вас на МРТ.

Адриан почувствовал, как что-то холодное шевельнулось в груди.

– МРТ? – переспросил он, стараясь звучать небрежно. – Это серьезно?

– Возможно, нет, – ответил Харрис, но его тон был слишком осторожным. – Головные боли могут быть от многого. Но с нарушениями зрения… лучше перестраховаться.

– Сколько это займет? – спросил Адриан, взглянув на часы. Он планировал сегодня закончить со съемкой.

– Обследование – около часа. Результаты будут завтра.

Адриан кивнул, но в голове уже составлял план: закончить работу, отправить кадры Дэвиду, уехать из Миллбрука.

– Можно отложить на завтра?

Харрис снял очки и протер их краем рубашки. Этот жест – спокойный, методичный – заставил Адриана напрячься.

– Мистер Кастеллано, я практикую тридцать лет, – сказал доктор, его голос был тихим, но тяжелым. – И я настоятельно рекомендую сделать МРТ сегодня.

Адриан посмотрел в его глаза – добрые, но непреклонные – и понял, что спорить бесполезно.

– Хорошо, – сказал он. – Сегодня.

МРТ-центр находился в соседнем городе. Адриан лежал в узкой трубе аппарата, слушая ритмичные щелчки и гул. Он закрыл глаза, пытаясь думать о чем-то нейтральном – о пляжах Мексики, о горах Перу, о шумных улицах Нью-Йорка. Но в голове всплывало лицо Амелии. Ее улыбка, когда она говорила об искусстве. Ее вопрос: «Почему мосты?» Ее рука, почти коснувшаяся его плеча. Когда его в последний раз кто-то спрашивал, в порядке ли он?

Шум аппарата усиливал давление в голове, как будто машина заглядывала не только в его мозг, но и в память. Он пытался дышать ровно, считая вдохи, чтобы прогнать подступающую панику. Один. Два. Три. Это просто обследование. Четыре. Пять. Шесть. Просто работа. Семь. Восемь. Девять. Просто Миллбрук. Десять.

После обследования он поехал обратно. Солнце клонилось к закату. Он остановился у моста Старой Мельницы – того самого, где вчера встретил Амелию. Достал камеру и сделал несколько кадров. Они были хуже вчерашних – свет не тот, композиция не выверена. Но в них было что-то честное, личное, как будто он снимал не для работы, а для себя.

– Красивое место, правда?

Адриан обернулся. Амелия стояла рядом, держа велосипед с корзинкой, полной продуктов. Ее волосы были растрепаны ветром, а улыбка была такой же теплой, как вчера, но с оттенком беспокойства.

– Амелия, – сказал он, опуская камеру. – Привет.

– Как дела? Были у доктора Харриса? – спросила она, прислонив велосипед к дереву.

– Да. Направил на МРТ. – Он пожал плечами, стараясь выглядеть беззаботно. – Результаты завтра.

Ее лицо стало серьезным.

– И как ты?

– Пока ничего не ясно, – сказал он. – Наверное, ничего страшного.

Она кивнула, но он видел, что она не поверила.

– Хотите прогуляться? – предложила она, кивая на тропинку вдоль реки. – Я знаю одно место.

Рабочий день был закончен.

– Хорошо, – сказал он.

Они оставили велосипед и пошли по тропинке, где трава шуршала под ногами, а воздух пах влажной землей и цветами. Амелия шла легко, уверенно, как человек, знающий каждый поворот этой дороги.

– Как долго вы живете в Миллбруке? – спросил Адриан, чтобы заполнить тишину.

– Два года, – ответила она, глядя на реку. – Переехала из Бостона после… развода.

– Понятно. А почему именно сюда?

– Здесь тихо, – сказала она, улыбаясь краешком губ. – Люди не задают лишних вопросов. И есть пространство, где можно дышать.

Они дошли до небольшой поляны, где река делала изгиб, а старая ива склонялась над водой, ее ветви касались поверхности. На берегу лежали гладкие камни, удобные для сидения.

– Мое любимое место, – сказала Амелия, устраиваясь на одном из них. – Прихожу сюда, когда нужно подумать.

Адриан сел рядом, чувствуя, как тепло камня пробивается через джинсы. Вода журчала, где-то вдалеке кричала птица, и мир казался спокойным.

– Амелия, – сказал он, глядя на отражение ивы в воде, – можно задать личный вопрос?

– Конечно, – ответила она, поворачиваясь к нему.

– Почему вы… – он замялся, – почему вы заговорили со мной вчера?

Она тихо рассмеялась. – Ох… я думала, вопрос будет иного характера. Ну, мне стало интересно посмотреть на приезжего, а таких здесь очень мало… а потом вы показались мне довольно милым, – на ее лице проступил легкий румянец.

– Вы тоже… показались мне… приятной, – Адриан почувствовал, как неловкость сковывает язык. Он редко говорил с кем-то на столь личные темы.

Они помолчали, глядя на воду.

– У меня была депрессия, – сказала она наконец, ее голос был тихим, но ясным. – Тяжелая. Я… я потеряла себя. Честно, не знаю, зачем я делюсь этим с вами. Наверное, потому что мы больше не увидимся.

– Ничего, – сказал он. – Я выслушаю.

– Я стояла на мосту в Бостоне, смотрела вниз. Думала, что это конец. И вдруг… это, наверное, глупо прозвучит… к моему мокрому пальто прилип детский рисунок. Просто домик и солнце, нарисованные мелками. И я посмотрела на него и подумала… не о красоте мира. А о том, что даже ребенок может просто взять и нарисовать свой собственный свет. И что я, художник, тоже так могу. Это дало мне причину… сделать еще один шаг. Обратно, а не вниз.

Адриан почувствовал, как что-то сжалось в груди.

– И ты смогла?

– Не сразу, – грустно улыбнулась она. – Начала с малого, просто чтобы занять руки. Потом поняла, что искусство не стирает раны. Оно помогает отвлечься, переплавить хаос в голове во что-то осмысленное. В красоту.