Изабель Каньяс – Асьенда (страница 48)
Нужно просто отдать ей травы, продиктовать инструкции и уйти как можно скорее.
Но тепло кухни обвилось вокруг меня. Обещанная Паломой чаша теплого атоле сделала бы долгий и холодный обратный путь более сносным… Я сдался. Она водрузила горшок на догорающий огонь, поддерживая его ровно настолько, чтобы хватило подогреть содержимое.
Когда Палома вновь обратила внимание на меня, я выложил на стол мешочек с бережно отобранными травами. Когда травы сушились, я читал над ними молитвы, наполняя определенным смыслом. В идеале их нужно было сразу заварить. У Тити была такая роскошь: она могла варить отвары прямо у себя дома; будучи священником, я не имел ни уединения, ни безупречного укрытия, как у женщин, которые могли прятаться на самом видном месте, в кухне.
К счастью, Тити предвидела, что я могу столкнуться с такой проблемой, и дала мне инструкции на этот счет. Я стал повторять их Паломе, отмечая, как важно заварить травы в определенном порядке.
– Стой, – перебила она меня. – Я это все не запомню. Давай запишем.
– Нет. – Если кто-то обнаружит записанные инструкции, подозрения тут же падут на Палому с Марианой, хотя Мариана даже не умела читать, и девушек накажут. – Это слишком опасно.
– Но если я все напутаю? – спросила Палома, когда я озвучил свое беспокойство. – Это тоже опасно.
– Тити бы не хотела, чтобы нас поймали.
– Тити бы не хотела, чтобы Мариана умерла на наших глазах, – прошипела Палома.
Я ничего не ответил. Когда Тити впервые учила меня этому рецепту, она ясно дала понять: ошибка может нанести вред человеку, принимающему лекарство. И вред непоправимый.
Чувствуя, как слабнет моя решительность, Палома встала и прошептала:
– В гостиной есть бумага.
– Палома, постой, – начал я, но ее уже не было. Она проскользнула в коридор, тихо ступая босыми ступнями по каменной плитке. Я всем телом ощущал, как бьется мое испуганное сердце в ожидании Паломы; биение было настолько громким, что почти заглушило звук открывающейся и мягко закрывающейся двери.
– Давай быстрее.
Я постарался, чтобы инструкции вышли краткими и ясными. Палома знала названия трав, но важно было понимать, какие из них нужно потолочь в ступке, сколько бульона сварить, какие симптомы проявятся у Марианы после приема лекарства. Я также написал, что судороги должны пройти в течение недели, но, если кровотечение продлится, они должны отправить за мной.
Лишь звук угля, царапающего бумагу, беспокоил нас. Я не заметил, как затихли голоса в стропилах – до тех пор, пока новый, на этот раз настоящий и живой, голос не нарушил покой кухни.
– В чем дело?
Мы с Паломой подпрыгнули и обернулись к двери.
Жена хозяина, Донья Каталина, стояла в дверном проеме, и зажженная свеча в ее руке освещала пугающе бледное лицо.
– Падре Андрес пришел обсудить болезнь моей матери, – выпалила Палома. – У нее слабое сердце, но из-за гордости она часто не принимает помощи, донья. Он наш родственник, так что…
Донья Каталина ворвалась в комнату, будто облако белого дыма, пеньюар обволакивал ее тело, как хитон – святого. Она сузила глаза и, заметив, что я что-то пишу, приблизилась.
Когда я сдвинул руку в тщетной попытке спрятать написанное, она вырвала бумагу. Даже в свете свечи было видно, как ее высокие и бледные скулы заливаются краской, пока она читает.
Донья Каталина положила лист и схватила Палому под руку с такой жестокостью, что я подскочил с места.
– Это для тебя?
– Нет! – одновременно крикнули мы с Паломой.
– Молчать, – выплюнула донья Каталина, обращаясь ко мне. – Убирайтесь из моего дома.
Я, сам того не осознавая, шагнул вперед, чтобы встать между кузиной и этой змеей, что обнажила клыки, готовая наброситься на нас.
– Отпустите ее. Это ее не касается.
Донья Каталина сделала шаг назад, подняв на ноги Палому и потащив ее за собой.
Она была высокого роста и без проблем устремила на меня свой убийственный взгляд.
– Достаточно. – Ее голос, тем не менее, был до страшного тихим. Палома дернулась, и длинные ногти доньи Каталины сильнее вонзились ей в кожу. – Ты не имеешь права возражать мне перед моими же слугами, так же, как и поощрять их к греху. Только приехав в это богом забытое место, я уже знала, что священник-метис принесет жителям порок, но я ожидала пьянств и распущенности. Этого я не ожидала.
– Я охраняю их здоровье и их души, донья, – лукаво ответил я. Задетая гордость вынудила меня, развязала мне язык. – Это нелегко, когда они страдают от рук своего же хозяина.
– Как ты смеешь говорить о моем муже в таком тоне!
– Отпустите ее! – рявкнул я.
– Ну уж нет, падре Андрес. – И тут ее лицо переменилось, непостоянное, похожее на дым. Злоба завладела нежными чертами ее лица, превращая красоту в нечто грубое. На губах заиграла ехидная улыбка. – Уходите. Или я сообщу падре Висенте, что вы не только посягнули на мою собственность, вы еще и распространяете сатанинские учения среди жителей.
Я лишился способности говорить.
Падре Висенте только и ждал повода, чтобы вынести мне приговор, и я только что предоставил ему все доказательства в письменном виде. Все те годы, что я боролся и скрывался, пойдут насмарку; уже лишенные моей бабушки, жители поселения лишатся и меня. Если Инквизиция смилостивится, после тщательного повторного образования меня переведут из Апана куда-то еще. Если же нет… Меня могут посадить в тюрьму. Могут пытать.
Быстрая, как змея в броске, Палома выдернула руку из хватки доньи Каталины. Она схватила лист бумаги и мешочек с травами и побежала через всю кухню.
– Не нужно! – крикнул я.
Но Палома уже бросила высушенные травы и бумагу в огонь. Тлеющие угли воспламенились, поглощая доказательства моей работы, как разгорающиеся щепки.
Даже если донья Каталина сдержит свое слово и расскажет падре Висенте, что я был на ее территории и намеревался сделать нечто неподобающее, ни у него, ни у инквизиторов не будет никаких доказательств, чтобы осудить меня. Через мгновение от них останутся лишь едкий запах сожженных трав и сажа.
Донья Каталина пересекла комнату и ударила Палому по лицу.
Я затаил дыхание. Палома намекала мне, что жена хозяина жестока и жители ее не любят. Она прямо заявила, что Ана Луиза ее ненавидит и готова на все, чтобы избавиться от ее цепких рук, захвативших власть над домом. И теперь я понял почему. Я понял, почему Палома так редко заговаривала о ней, почему Мариана дергалась от резких движений.
Я бросился и встал между ними. В груди пылала живая и голодная, словно пламя, ярость. Шкатулка, которую я держал запертой в груди, стала разрастаться, пока не ослабли крепления; щупальца того, что я там хранил, просочились наружу, жаром опаляя кожу.
– Не трогайте ее! – крикнул я.
Огонь подхватил мой крик и, облизав меня, стал поглощать тьму, что исходила изнутри. Тьма отразилась в глазах доньи Каталины, открывая путь в саму Преисподнюю. Я возненавидел ее. Возненавидел с такой злобой и жгучей силой, какой никогда не испытывал ни к одному живому существу.
– Тебе лучше уйти, – пробормотала мне Палома. Я взглянул на нее. Она держала руку у лица, в ее позе чувствовалась усталая покорность. – Иди.
Но я не мог оставить ее в руках этой женщины. Некоторые тлачикеро хлестали своих ослов с большим милосердием, чем было у доньи Каталины. В этом доме Палома была в опасности.
– Я отведу тебя к матери, – сказал я ей. – Идем.
– Стоять, – приказала донья Каталина. Я двинулся к двери, но Палома осталась на месте.
Она опустила голову, руки ее были сложены по бокам. Донья Каталина схватила ее за плечо и оттолкнула от меня. Палома не сопротивлялась, хотя ее косы взлетели от силы толчка.
Гнев угас в одно мгновение, будто меня окатили ведром холодной воды. Я потерял самообладание и поддался ненависти к донье Каталине, и теперь из-за этого пострадает Палома.
– Вон из моего дома, – зашипела донья Каталина. – И молитесь, чтобы я не доложила падре Висенте о вашем визите. – Глядя мне прямо в лицо, она продолжила: – Мое слово против вашего, падре. Как думаете, кому он поверит?
Нет чувства более горького, чем беспомощность. Я смотрел на то, как стойко держится моя кузина, как опущена ее гордая голова. В горле засаднило.
Донья Каталина заметила эту заминку. Она почуяла мой страх, мои сомнения и сожаления, ведь виной страданиям Паломы был я. Она нашла самую уязвимую часть в моем теле и нанесла последний удар:
– Я изгоняю вас из Сан-Исидро, – холодно произнесла она. – Если я когда-либо узнаю, что вы были тут против моей воли, или услышу, что вы распространяли индейские суеверия, я сдам Палому Инквизиции.
Самодовольство в ее голосе поражало так, будто она и правда меня ударила.
– Иди, Андрес, – попросила Палома. – Просто уходи.
Ошеломленный, я отступил в темный сад за кухней, развернулся на пятках и пошел прочь. Я причинил Паломе боль и больше никак не смогу защитить ее. Не смогу исправить тот ущерб, что нанес.
Я пытался поступить как Тити, но потерпел неудачу. Я подверг Палому опасности. Я не помог Мариане. Я всех их подвел.