Изабель Каньяс – Асьенда (страница 44)
Дверь открылась. Я попятилась назад от ее тяжести и остановила себя, когда почувствовала, как легкие наполняются воздухом. В лицо ударил холодный ветер с дождем.
Ливень хлестал по двору, и звук ударов о землю напоминал бьющееся стекло.
Порыв ветра ударил в колокол капеллы. Пустой, одинокий звон пронесся по двору.
Я помчалась туда.
23
Андрес
Когда я проснулся, от огня остались лишь тлеющие угольки; в комнате было тихо. В сознании эхом прокатился звук хлопнувшей двери. Мне это приснилось? Дом отравой пробрался в мои кошмары?
Нет. Что-то случилось. Я коснулся ступнями пола, и из-под него ко мне потянулась сама земля, пробуждая затуманенный разум.
В капелле кто-то был.
Я почувствовал гул боли, как будто меня схватили за запястье, и последовал за ним. Свечи в капелле всегда оставались зажженными на ночь, чтобы жители знали, что могут найти тут пристанище в любой час.
Увидев, на кого падает свет, я застыл. Сперва мне показалось, будто передо мной дух Плакальщицы. Женщина в белом с черными волосами, закрывающими лицо. Спотыкаясь, она шла по проходу и неудержимо рыдала. С нее лилась вода, оставляющая след от самой двери.
Но я хорошо знал Плакальщицу. Сейчас была не ее пора, не ее час. И не ее место.
Это был не дух.
Она протянула руку и ухватилась за край скамьи, едва не упав на нее всем телом.
Она вцепилась в скамью так крепко, что костяшки ее пальцев побелели; все ее тело сотрясали резкие хриплые вздохи. Она дышала отрывисто и неровно.
Мне нельзя было покидать дом. Это вспышка чувства совершенно неразумного, – конечно, я не мог остаться. Присутствие Родольфо бы этого не позволило. Но уходить было ошибкой.
Беатрис подняла голову, услышав, что я приближаюсь, – ее зеленые глаза раскрылись так широко, что я мог рассмотреть белки у радужек. В памяти тут же промелькнуло лицо Аны Луизы. Ее сердце остановилось от страха, веки поднялись и она навечно осталась в ужасе смотреть в пустоту.
– Беатрис. Тише, – проговорил я тихим голосом и преодолел последние несколько шагов до нее, выставив руки, будто хотел усмирить испуганную лошадь. – Ш-ш-ш.
Руки Беатрис ослабли. Я бросился ловить ее, пока она не рухнула на скамью. Она промокла до нитки, и ее била дрожь. Лицо ее побелело от страха. Я крепче сжал ее руки, чтобы успокоить.
– Ш-ш-ш.
Беатрис вскинула подбородок: ее скулу пересекал кровоточащий порез, глаза остекленели от застывших в них слез. Она следила за мной взглядом, жадно изучая, пытаясь понять, настоящий ли я, или это видение. Затем она осмотрела все вокруг; ее грудь вздымалась и опадала, подобно стаккато.
– Здесь так тихо. – Ее дыхание сбилось. – Так тихо.
Сердце сжалось в груди. Сколько раз я сбегал от грохочущей тьмы, когда был ребенком? Как часто подвергался пыткам голосов после захода солнца и потом искал утешения в тишине церкви?
– Здесь вы в безопасности, – сказал я.
Лицо Беатрис исказилось.
Весь мир замедлился. Меня охватила жажда, подобная приливу, возникла невыносимая потребность защитить женщину предо мной. Я притянул Беатрис к себе, и в то же мгновение она обхватила меня руками. Одно движение, идеальное, как в танце. Одно крепкое объятие. Ее руки обвили мою грудь, пальцы впились в спину. Влага с ее сорочки впитывалась в мою рубашку, согретую теплом наших тел. Я положил голову Беатрис себе на грудь и прижался подбородком к ее мокрым волосам.
От нее пахло дождем. От нее пахло страхом.
– Ты в безопасности, – прошептал я. Беатрис прижалась ко мне, всхлипывая. – Ш-ш-ш. Дыши. Ты в безопасности.
Я гладил ее по волосам, другой рукой придерживая за талию. Постепенно ее прерывистое дыхание выровнялось, руки расслабились. Рыдания утихли, а затем и вовсе прекратились.
Мы оба не спешили размыкать объятий. Неизвестно, сколько мы простояли там, в мягком сиянии свечей алтаря, тесно прижавшись друг к другу, словно влюбленные.
По крыше капеллы стучал дождь, в ночи по долине разносилось глухое уханье совы. Она в безопасности.
Я почувствовал, как мышцы ее спины слегка напряглись под моей ладонью.
Это вернуло меня в действительность. Я не должен был обнимать ее так крепко, нет… Я не должен был обнимать ее вовсе.
Беатрис ослабила хватку, и я быстро отступил. В горле сжалось что-то напоминающее сожаление. Держать ее в своих руках ощущалось как нечто
– Я знаю, о чем вы думаете, – сказала Беатрис с решимостью в голосе. Сердце пропустило удар. – Я не вернусь. Я не могу. – Ее голос сорвался.
Я откашлялся. Я думал вовсе не об этом. Так вот какого она была обо мне мнения? Что я настолько глуп, что отправлю ее обратно к мужу, от которого она сбежала посреди ночи? В тот дом?
Нет. Я хотел умолять ее остаться здесь, упасть в мои объятия, впиться пальцами в мою спину…
– Я посплю на скамье, – добавила Беатрис и сделала глубокий вдох. – И вам меня не остановить.
В голове зароились мысли – спутанные, едва различимые: муж Беатрис захочет узнать, куда она пропала. О нет, он будет в ярости, если проснется и обнаружит ее со мной. Дом очнулся, ожил, и одна она туда вернуться не сможет. Не раньше восхода солнца. Но и провести ночь здесь – тоже…
Ведь так?
Но разве я сам бесчисленное количество раз не находил убежище таким же образом?
Тити знала, что по ночам я сбегал из отцовского дома из-за голосов. Когда я достаточно подрос и стал обучаться у нее, она поведала мне о силах, которые способны пробраться человеку под кожу и поглотить своего хозяина, будто летучие мыши, пожирающие ослабшего быка.
Даже когда бабушка входила в самые больные дома, чтобы очистить их копалом и окурить травами стены и очаги – дома, зараженные так сильно, что мне она велела оставаться снаружи с хозяевами, – голоса отражались от нее, как вода от серебра, а ее аура была непроницаема, словно сверкающий щит воина. Она была пророком в мире, лишенном богов: целительница больных, путеводная звезда. Она пробиралась сквозь темные стальные облака, чтобы управлять грозой в сезон дождей, она хватала молнии, как вожжи, и подчиняла их своей воле, чтобы те превращали урожай в золото. Она покоряла голоса.
Я не был ею.
Я потерпел неудачу, и от этого пострадала Беатрис.
Быть может, я был слабее Тити. Как бы сильно я ни пытался следовать ее пути, как бы страстно ни боролся, чтобы быть хорошим человеком и нести добро, ничего не вышло. Как бы я ни старался упрятать самые темные части своей души в шкатулку и пользоваться лишь дарами Тити, они все выносили. И хуже того, они вкусили свободу и теперь гудели жизненной силой. Насмехались над моей неудачей. Натягивая цепи, требовали внимания. Напоминали мне, что я проклят, осужден на вечные муки.
Тити вечные муки никогда особенно не заботили. Она верила в некое подземное царство, туманный темный мир, куда попадают все души. Но это не она провела годы за изучением Священного Писания, не она замаливала грехи в темных кельях семинарии, убежденная, что сама душа, в которой ей суждено было родиться, уготовила для нее костер. Я боялся Судного дня из-за того, кем являлся. За исключением Тити, любой, кто знал меня настоящего – не просто продолжателя ее дела, как считали в народе, а существо гораздо более темное, – боялся меня. Такова была моя судьба, неизменная, как порядок времен года.
И все же в своем бегстве, в своем страхе Беатрис нашла капеллу. Беатрис нашла меня. После всего того, что она перенесла, находясь в моем обществе, после всего, что увидела… Любой благоразумный человек связал бы мое присутствие с опасностью, а затем как можно скорее избавился бы от меня.
Но она так не поступила.
Даже скрестив руки на груди, будто наперед защищаясь от тех слов, что мне не хватало духу произнести, она стояла здесь, в капелле, босая и промокшая, потому что доверяла мне. Ее ночная сорочка вымокла и липла к рукам, животу и бедрам. Вопреки здравому смыслу, я позволил взгляду задержаться на ней чуть дольше, чем следовало.
Горло охватило жаром.
Я не заслуживал того доверия, что оказывала мне Беатрис.
– Вы простудитесь насмерть. – И это мой собственный голос? Он отдавался далеким и чужим эхом. Конечно, голос был моим, но произнесенные слова будто принадлежали слабоумному.
– Мне все равно. – Беатрис шагнула к скамье и грохнулась на нее с решимостью ребенка. – Я не вернусь.
С этим я спорить не мог.
Я развернулся и пошел в сторону комнат.
– Куда вы идете? – В высоком голосе Беатрис послышался страх, и я оглянулся. Руками она держалась за скамью перед собой, но все ее тело было так напряжено, будто она готовилась сейчас же вскочить и последовать за мной. Сердце пронзило еще одной стрелой сострадания, еще сильнее задевшей те нежные чувства, что уже там хранились.
Я мог объяснить свое решение. С легкостью. Беатрис была заблудшей душой, нуждающейся в помощи, и я ее оказывал; ведь это мое призвание. Я мог бы повторять это как литанию, как молитву, как медитацию во имя святой лжи, но правды эти слова не изменят. Я поддавался искушению. Каждое решение, которое удерживало меня рядом с Беатрис и давало возможность быть так близко, что я мог касаться ее руки или вдыхать запах ее волос, было грехом.