Изабель Каньяс – Асьенда (страница 40)

Мама не вняла моим мольбам приехать в Сан-Исидро. А если бы это все же произошло?.. Сан-Исидро был не готов к ее приезду.

Уж точно не сейчас.

– Не тревожьтесь, – мягко произнес Родольфо, его голос пробрался мне под кожу. – Она еще передумает. Возможно, ей просто нужно время.

Я кивнула и посмотрела Родольфо прямо в глаза. Он осматривал мое лицо, будто что-то искал; между его бровями образовалась складка.

– Вы не надели шляпу, – сказал он до странного высоким голосом.

Не надела. Чего не делала уже несколько дней кряду – ни в саду, ни во время сна на террасе под ярким послеполуденным солнцем, когда отчаянно нуждалась в отдыхе и передышке. Я едва ли проводила время в своей спальне – из-за страха, – а единственное зеркало находилось именно там. Без напоминаний Родольфо я совершенно не следила за цветом лица.

И прекрасно знала, к чему это приведет. Чем обернется мое легкомыслие. Я постаралась не выдать себя, хотя паника поднималась внутри, как жгучая кислота в горле.

Теперь вы одна из нас.

Родольфо даже не заметил, что Аны Луизы больше нет.

Если он запросто убил свою первую жену – бледную дворянку, восковую куклу, – то что станет со мной? Что, если он видит во мне, как и во всех жителях поселения, лишь расходный материал?

Поверить не могу, что допустила такую ошибку.

Что бы сказала мама?

Я изящно отмахнулась от его беспокойства.

– О, как мама корила бы меня за небрежность во время работы в саду!

Если б моя мать имела хоть малейшее представление о том, что творится в асьенде Сан-Исидро, она сказала бы гораздо больше. И начни она со слов: «Я ведь говорила тебе! Ты вышла замуж за чудовище», я не стала бы ее винить.

– Пойдемте в дом. Я возьму шляпу и покажу вам, как расставила мебель.

Дом загудел, почувствовав возвращение Родольфо. Зашевелился, похожий на жеребенка, готового броситься наутек; если Родольфо и ощущал это, его лицо оставалось до скрежета зубов бесстрастным.

Я быстро показала Родольфо все, что проделала в его отсутствие, – не особенно впечатляющий список, если быть откровенной, ведь моей главной задачей было остаться в живых – и затем он встретился с Хосе Мендосой. К моему облегчению, большую часть дня он провел с рабочим, прервавшись лишь на обед со мной на террасе. Я постаралась надеть свою самую плотную шляпу, как если б она могла что-то изменить, и весь обед внимательно слушала, как Родольфо радостно сообщает о хороших продажах пульке и о том, что экономика наконец приходит в порядок. Я задумалась об этом, вспомнив рассказы отца о том, что под конец войны у повстанцев не было даже оружия и им приходилось сражаться камнями… Никто не получал прибыли во время войны, но моему супругу это как-то удавалось.

Когда Родольфо упомянул, что на ужин к нам пожалуют землевладельцы с асьенд Окотопек и Ометуско, я вздрогнула.

– Что вы сказали, querido?

– Вы не читали мое последнее письмо?

Я выдавила из себя улыбку. Письма я не читала. Новости о возвращении Родольфо оказалось достаточно, чтобы занять мои мысли после неудавшегося обряда изгнания и смерти Аны Луизы.

– Ах да! Я так предвкушала ваше возвращение, что совершенно забыла об этом. С нетерпением жду гостей в нашем доме!

Никого я не ждала, ни капельки. После обеда Родольфо вернулся к Хосе Мендосе, и в ту самую минуту, как он исчез из поля зрения, я стянула шляпу и закатала рукава платья до локтей.

– Палома!

Мы с Паломой готовили в тишине и спешке, и каждая выполняла работу за двоих, ведь на предстоящий изысканный прием мы ждали восьмерых гостей. Родольфо настоял, что раз уж в имении находится священник, ему надлежит присоединиться к ужину, на котором также будет присутствовать Хуана и два землевладельца с женами. У меня пересохло во рту при мысли, что донья Мария Хосе увидит, как потемнела моя кожа с нашей первой встречи, но я отогнала эту мысль на задворки сознания.

– Как падре Андрес? – поинтересовалась я у Паломы, когда выдалась свободная минутка. Я разжигала огонь, наслаждаясь теплом на лице. Поднялся ветер, и хотя в полдень было светло, как и утром, в воздухе ощущалась прохлада подступающей зимы.

Палома, нарезающая лук, пробурчала что-то непонятное.

– Голова еще болит.

– Ты сказала ему…

– Да, я сказала, что вы передали, что он не обязан приходить. – Палома пожала плечами.

Мне стало не по себе, когда я представила, как Андрес с Родольфо будут сидеть друг напротив друга за обеденным столом. Поймет ли Родольфо, что я пыталась сделать с домом? Раскроет ли мое притворное обожание и увидит, что священник имеет надо мной такую же власть, как и над жителями? Ведь это было правдой: где-то среди бодрствования и сна, скрывшись в бледных, тихих рассветах, Андрес прокрался в мое сердце.

Возможно, все дело в том, что те крепкие стены, которые я, по мнению матери, возвела вокруг себя после смерти папы, не стали преградой для ведуна. Возможно, Андрес был той силой, на которую можно положиться, был пристанищем во время бури. Возможно, несмотря на все его способности – когда он, подобно ангелу, оседлавшему облако тьмы, взмывал в воздух, – он тоже признавал, что боится. И тоже хватался за мою руку в темноте. Нуждался в плече, на которое можно опереться до наступления рассвета.

– Он и слушать не стал. Зато я заставила его поспать. Достаточно побед для одного дня.

Палома вернулась к нарезке. Я вздохнула, глядя на пламя, и спросила:

– Он всегда был таким?

– М-м?

– Упрямым как осел.

В ответ Палома громко расхохоталась, что поразило меня. В моем представлении она была серьезной девушкой, с юных лет обремененной бедами и печалями. Наверное, таковой она и была. Но это не значило, что Палома не обладает чувством юмора или ее смех не звучит как церковный колокол в праздничный день.

– Донья, вы себе даже не представляете, – сказала Палома, а ее резкая улыбка была один в один улыбкой Андреса. – Тити давала ему подзатыльников, когда он пытался строить из себя героя, вместо того чтобы просто делать, что требовалось. Он хотел пойти в повстанцы, но бабушка не позволила. – Палома вытерла струйку пота со лба тыльной стороной ладони. – Она знала, что плоть этого мальчишки – порох, и дай ты ему играться с огнем, придет конец.

– По его словам, это мать хотела, чтобы он стал священником. – Я встала и отряхнула с юбок сажу.

– Тити тоже. Она знала, так будет лучше, – Палома кивнула. – Я же думала, она сошла с ума, раз решила отправить такого человека, как Андрес, к полчищу священников. Но бабушка оказалась права. Это выправило его. Даровало покой. И теперь у него есть идеальная роль, чтобы помогать народу, как сама Тити. Проведя человеку последнее причастие, он очищает дом «нашим» способом. Справляется с такими вещами, на которые обычные священники и не посмотрят, не заметят их. – Палома затихла. Она долго ничего не говорила и лишь смотрела на нарезанный лук. Затем шмыгнула носом и вытерла рукой слезящиеся глаза. – Но он уже не ищет неприятностей, теперь нет. Если, конечно, неприятности не приходят к нему сами.

Андрес, очевидно, был на несколько лет старше своей кузины, но я лишь сейчас поняла, что во всем остальном он был для Паломы младшим братом. И если Сан-Исидро причинит ему еще больше вреда, чем сейчас, Палома меня никогда не простит.

– Мне жаль. Я испугалась.

Палома пожала плечами – значит, хоть и в резкой манере, мои извинения были приняты.

– Андрес все равно бы пришел сюда что-то вынюхивать, в изгнании или нет. Это был лишь вопрос времени. В конце концов, больше всего от этого страдает наш народ.

Палома была права. Ее мать умерла из-за тьмы. Они с жителями поселения жили в страхе из-за этого. Но почему же Андреса изгнали?

Я уже собиралась спросить, но Палома прервала меня.

– А теперь ступайте, – решительно заявила она. – Остальное я сделаю сама. Хозяин не потерпит, чтобы от его жены несло луком и дымом, когда приедут другие землевладельцы.

Я подчинилась и направилась прямо в свои покои. Сейчас в доме находилось больше людей, чем за все недели моего пребывания здесь; люди, которых Палома привела из поселения, вытирали пыль и расставляли мебель. Избегая, однако, зеленой гостиной – по ее указанию или нет, мне было неизвестно.

В спальне все еще царил беспорядок после прошлой ночи, и меня встретило целое море свечей и курильниц. Последнее, чего мне сейчас хотелось, это убираться, но я сделала глубокий вдох и принялась за работу.

Я вымылась в холодной воде, чтобы привести себя в чувство. Волосы трогать не хотелось – не хватит времени, чтобы они высохли как следует, – однако Палома была права насчет запаха дыма. Я высушила их как могла и оставила распущенными, после чего надела шелковое платье и жемчужные серьги – наряжаясь впервые с того момента, как Родольфо уехал.

Послеполуденное солнце проникало сквозь окно, отражаясь в зеркале и наполняя комнату светом. Я сидела у трюмо и изучала собственное отражение впервые за много дней. Мои страхи подтвердились: от солнца лицо сделалось смуглее. В столице я старалась оставаться как можно бледнее, носила шляпы и избегала солнечного света. Я никогда не была такой же бледной, как дочери тети Фернанды, или как мама, ведь даже самые бледные оттенки моей кожи оставались землистыми. Теперь же скулы стали светло-коричневыми, бронзовыми от солнечного света, и от этого волосы выглядели чернее прежнего.