Изабель Каньяс – Асьенда (страница 31)
Но плохое случалось и днем… Температура воздуха резко менялась. Я обнаружила в стене скелет.
Но все это произошло в северном крыле, а я направлялась в зеленую гостиную.
При воспоминании о том, как я упала на колени, а темная кровь стекала с подбородка на пол, меня затошнило.
То был обман. Тьма не могла мне навредить.
Но она убила Ану Луизу, раздался голос на задворках. Я подумала о холодных руках, столкнувших меня с лестницы, о том, насколько пугающе настоящими они ощущались. Насколько настоящей была ненависть. Тьма едва не убила Андреса.
Стараясь не задрожать, я бросила взгляд на недостающую на крыше красную черепицу и бурую бугенвиллею, криво свисающую с оштукатуренных стен. Сан-Исидро должен был стать моей победой. Моим будущим.
А сейчас мне оставалось лишь надеяться, что он не станет моей могилой.
Я сделала глубокий вдох, сжала руки в кулаки, чтобы набраться смелости, и шагнула внутрь.
Дом иначе стоял на своем основании. Если раньше он был покосившимся, расползшимся – будто конечности впавшего в спячку зверя, обернутые вокруг главного здания, то теперь…
Теперь он пробудился.
Ощущение, что за мной наблюдают, перестало быть нежным касанием, робким и застенчивым чувством. Оно стало нахальным, его пристальный взгляд – распахнутым и зловещим, и теперь за каждым моим шагом в сторону гостиной наблюдали с неприкрытым интересом, как пес, разглядывающий кусок мяса.
Мне всего лишь нужно убрать в гостиной. Андрес позаботится о круге.
Мы должны убедиться, что не останется никаких следов того, что мы предприняли – и в чем провалились, – пока не приехал Родольфо.
Дверь в зеленую гостиную лежала в коридоре, как бездыханное тело, ее будто сорвало с петель взрывом. Я вошла в комнату, и под туфлями захрустело стекло.
Внутри было холодно, от чего я вздрогнула. Дело ведь не в том, что комната находилась на западной стороне, и солнечные лучи еще не проникли внутрь после длинной, холодной ночи…
Все лежало на прежних местах: свечи, одеяла, аккуратно сложенные у камина и неиспользованные, так как мы с Андресом не спали по очереди, как изначально задумывали.
Сердце пропустило удар, когда я вспомнила, как Андрес обмяк тряпичной куклой после удара о стену. Стена была шероховатая, белая, простая. Никаких признаков потустороннего. Ни крови, растекшейся по полу. Ни копала, наполняющего воздух.
Я принялась за уборку, повиновавшись приказу Андреса не переступать круг. Каждый раз, приближаясь к угольным отметкам, чтобы собрать свечи, я тут же вспоминала настоятельность в его голосе. На полу вокруг отметок ощущалось тепло, как будто на камне лежало живое тело. Как будто в нем билась жизнь.
Это настолько не соответствовало холодной комнате, что, впервые прикоснувшись к полу, я отдернула руку, как если бы обожглась.
Андрес сказал, что чувствует оживленность.
У меня не было совершенно никакого желания проверять, что это значит.
Пока я убиралась, меня занимала не менее насущная проблема: как, черт побери, встречать Родольфо в этом доме? Даже сам воздух в этих стенах на вкус стал другим, не тем, каким Родольфо застал его. Я не могла находиться в доме по ночам без успокаивающей пелены копалового дыма. Я не могла спать в темноте, как это нравилось Родольфо.
Может быть, я заберу одеяла, которые только что сложила, и сбегу в капеллу? И смогу спать под скамьями, как Андрес в детстве. А может быть, я расскажу Родольфо…
Правда то была или нет, но в своем письме Родольфо приказал мне впредь не искать помощи у Церкви. Посмотри он на Андреса, тут же увидит священника. Увидит Церковь. Человека, которого изгнали из Сан-Исидро, хотя мне было до сих пор неизвестно, по какой причине.
Родольфо увидит, что я ослушалась. За то короткое время, что мы провели в браке, мне еще не доводилось расстраивать его. Страх заскользил по позвоночнику неуверенными и неслаженными шагами, когда я вспомнила, как Родольфо набросился на Хуану за ужином. Как скоро этот же гнев обернется против меня? И в каком виде?..
– Беатрис.
В высоком дверном проеме появился Андрес, в руке у него была корзинка с чем-то, что пахло как теплая маса[30].
Я нахмурилась. Андрес впервые обратился ко мне без привычного «донья» вначале, и это ощущалось как обнаженная кожа, почти что богохульство.
Он показывал на стену – ту стену, о которую ударился прошлой ночью. На сером лице широко распахнулись глаза.
Я повернулась.
Густые мазки крови расплывались по белой штукатурке и складывались в одно-единственное слово, которое повторялось раз за разом.
Она была пуста! Всего несколько минут назад стена была белой, но сейчас…
С последней «О» упала капля крови. Кровь была свежая, еще влажная, как краска, и стекала по стене.
Я не могла отвести взгляд. Не могла дышать.
– Она… – Андрес запнулся.
Она. Она.
– Вы знали первую жену Родольфо? – требовательно задала я вопрос.
– Я… – Андрес остановился. – Встречал ее. Да.
– Как она выглядела?
– Как будто прибыла из Испании, – тихо начал Андрес. – Высокая, белая. У нее были самые бледные волосы, какие я когда-либо видел. Похожие на кукурузный шелк.
Я наконец оторвала взгляд от стены, чтобы посмотреть на Андреса. Если он ел или отдыхал, то это никак не улучшило его вид – лицо оставалось болезненным, выражение было таким, будто его вот-вот вырвет.
– Андрес. В прошлый раз, когда вы были здесь, мне кое-что приснилось.
Я рассказала ему, что было в моем сне: женщина в сером, с волосами как кукурузный шелк и глазами, похожими на угли. Когти цвета плоти. Раскромсанные простыни, глубокие царапины на деревянном изголовье кровати.
Андрес молча выслушал меня, все еще стоя в дверном проеме, – то ли слишком измученный, то ли слишком потрясенный, чтобы сдвинуться с места, пока я не закончу говорить.
– Хуана сообщила, что Родольфо возвращается через два дня.
Андрес повернулся к стене и взглядом проследил за густой каплей крови, прокладывающей свежую дорожку по штукатурке. Каракули были грубыми, лихорадочными.
Могло ли это быть написано в страхе? Или это предупреждение?
– Я думаю, вы в опасности, Беатрис, – выдохнул Андрес.
Я знала, что он прав.
Но от кого исходила эта опасность?
17
Андрес
Январь 1821
Двумя годами ранее
Холодный дождь размыл дорогу из Апана до Сан-Исидро, и все вещи оказались перепачканы в грязи. Путь занял большую часть дня, и прибыл я, когда на западе вечерело.
Я вернулся в Апан около шести недель назад, но наконец был
Пройти через ворота имения было все равно что пройти сквозь воспоминание о том, чего больше нет. Вернувшись на земли своего детства, я, поддавшийся влиянию внешнего мира, был чересчур высокого мнения о себе. Дорога до Сан-Исидро казалась дорогой в сон. Я покинул будничный мир Церкви и горожан и перешел в иной мир, где низко висящие брюха туч обращались в слух и где койоты боялись приближаться к дому Тити. Где когда-то все части моей души наконец обрели смысл. И я надеялся, что это произойдет снова.
Конечно, то была ложная надежда. Грязь с асьенды ничем не отличалась от городской. И все тревоги, весь груз, не рухнули с плеч, стоило мне только войти.
Тетя Ана Луиза поприветствовала меня с привычной ей чопорностью. Я сомневался, что она, от природы холодная, когда-либо простит меня за совершенное преступление – мне с рождения был присущ потенциал, которого ей недоставало, и именно я стал учеником бабушки, а ей Тити отказала.
– Палома в доме с остальными, – бросила она, забирая у меня намокшую сумку с немногочисленными вещами. – Думаю, тебе лучше будет остаться в капелле, раз уж ты теперь… – Она неопределенным жестом указала на мой воротничок. – Этот.
Ана Луиза отнесла мою сумку в капеллу и рассказала, как пройти на кухню в доме. Там Палома подогреет мне ужин, и я смогу сесть у зажженного огня и почитать Библию женщинам из дома, занятым починкой или вышивкой.