Изабель Каньяс – Асьенда (страница 24)

Я хотела, чтобы Андрес продолжал говорить.

– По этой причине ведун стал священником? – спросила я. – Потому что в церкви тихо?

Невозмутимый, он встретился со мной взглядом; уголок его рта пополз вниз, словно ему показалось, что я над ним насмехаюсь. Но я совсем не насмехалась. Может быть, я проявила излишнее любопытство? Возможно. Но я все равно жаждала, чтобы он ответил.

– По этой причине мать хотела, чтобы я стал священником. – Голос Андреса зазвучал отстраненно, подтверждая мысль, что я действительно чересчур любопытна и теперь он будет начеку. – В мире существует мало мест для людей, которые слышат голоса. Тюрьмы. Сумасшедшие дома.

– Рим, – уверенно добавила я. Брови Андреса взлетели. – Многие святые слышали голоса. Роза Лимская[28], к примеру.

– Я не святой, донья Беатрис, – ровно произнес Андрес. – А такое легкомысленное отношение к святости можно счесть богохульством.

Он снова откинул голову и прикрыл глаза, раз и навсегда закрывая эту тему. Взглядом я проследила, как вороново-черные волосы падают ему на брови и пляшут от дуги горла к воротничку, резко обрываясь у белой вспышки, сияющей на фоне его черной сутаны.

Щеки залило жаром. Раз уж в мысли закрался грех, богохульство было наименьшей из моих забот.

Я опустила взгляд в суп.

– Кем бы вы стали, если не священником? – Не самая изящная смена темы, но, безусловно, необходимая.

Андрес не ответил. Я опять переступила черту.

– Я мечтала стать генералом. – Я задала вопрос и сама же ответила на него, так как Андрес промолчал. – Мой отец был генералом. Он показывал мне планы сражений и рассказывал о движении армий, о том, как занять высокие позиции и выиграть битву, даже если мушкетов настолько мало, что солдаты бросаются камнями. – Я вспомнила, как темная папина рука накрывала мою и мы вместе обмакивали перо в баночку красных чернил. Представив, как перо царапает бумагу, я почувствовала ужасную тоску по дому. – Больше всего я любила его карты. Наверное, именно этого мне хотелось, когда я говорила, что мечтаю быть генералом. Мне хотелось карт. Но я не понимала, что командовать армией значит вести мужчин на смерть.

– Поэтому вы вышли замуж за «Лорда пульке». – Насмешка в его голосе жалила.

– У меня не было выбора. – Слова, слетевшие с губ, отдались нервным эхом. Это было мне знакомо; то же самое я сказала маме, когда она заметила на моем пальце кольцо Родольфо. – Не глумитесь над тем, чего вам не понять, – пробормотала я, зачерпнув суп ложкой – сильнее, чем следовало. Капли бульона забрызгали стол. Я уставилась на них, понимая, что Андрес внимательно за мной наблюдает.

– Неужели? – спросил он.

И, кажется, этот простой и тихий вопрос прорвал во мне плотину.

Ему было не понять, каково это – быть женщиной, неспособной защитить свою мать. Ему было не понять, что я поставила на карту, когда приняла предложение Родольфо.

Или?..

Я потерял язык в детстве. Так Андрес сказал тогда. Кожа и глаза у него были светлее, чем у кузины; очевидно, он был метисом и происходил из касты ниже, чем другие священники. Так чувствовала себя я в доме тети Фернанды. Возможно, он тоже передвигался по миру креолов на нетвердых ногах: осторожно, не оступись, осторожно, будь начеку. Осторожно, никогда не отвечай на колкости, впивающиеся в тело.

Мы происходили из разных миров и разных классов, мы проживали разную жизнь: городская дочь генерала и парень из асьенды. На первый взгляд у нас не было ничего общего. Возможно. Но, возможно, наши жизни различались не так уж и сильно.

И возможно, если я покажу Андресу это, он поймет.

– Мой отец был умным. Он был добрым. Он так сильно любил маму, что с ними невозможно было находиться в одной комнате. Но мамину семью волновала лишь limpieza de sangre, – сказала я, вкладывая в последние слова всю злобу от раны, что так долго меня терзала. Чистота крови. Валенсуэлы лелеяли ядовитую одержимость кастой креолов и верили, что любое наследие, произведенное кастами извне, замарает то, что так желанно и чисто. – Они отреклись от нее, потому что она вышла замуж за метиса.

То была правда, которую мне никак не удавалось донести до мамы, потому что – как бы сильно она меня ни любила, и, быть может, из-за самой ее любви – она не видела того, что видели другие креолы. Вы почти так же прелестны, как донья Мария Каталина, только чуть темнее.

– Взгляните на меня. Очевидно, я пошла в отца. – Страхи, для которых я никогда не находила слов, хлынули из меня, будто переполненный в сезон дождей ручей. Начав, я уже не могла остановиться.

Андрес и не пытался меня остановить. Он наблюдал, задумчивый и молчаливый, пока я показывала на свое лицо и черные волосы.

– А потом его убили, и мы потеряли все. Я поняла, что, если мне хоть когда-то удастся выйти замуж, это будет чудом. Что еще мне оставалось делать, когда Родольфо предложил выйти за него? Скривиться от запаха пульке и оставить мать жить на объедках с дядиного стола? Позволить ей голодать, когда у дяди кончится терпение и он выставит нас вон? – Я жестом указала на дом; страх перед тем, что таилось в его стенах, сделал это движение резким и полным ненависти: – Этот дом предназначался ей. Он должен был стать доказательством того, что я приняла верное решение. Доказательством того, что ей не стоило злиться на меня из-за Родольфо. – Мой голос дрожал то ли от злобы, то ли от боли – сложно было разобрать. Возможно, и от того, и от другого. Я сложила руки на груди, ограждая себя. – Но она до сих пор не отвечает на мои письма, а я ничего не могу поделать.

После моей бурной речи между нами надолго затянулось молчание, нарушаемое лишь отдаленными разговорами с кухни.

Пара деревенских ласточек опустилась с неба и закружила над головой Андреса, напоминая бабочек. Он потянулся к оставшимся тортильяс, покрошил одну из них и вытянул левую ладонь.

Ласточки подлетели к нему. Одна тут же направилась к тортилье, умостившись маленькими когтистыми лапками на большом пальце Андреса, и принялась клевать подношение на ладони. Другая же настороженно зависла у его рукава. Сначала она наклонила голову вбок, оценивая Андреса глазами-бусинками, но затем подпрыгнула ближе, присоединяясь к своей подруге, разделывающейся с крошками.

– Врач для повстанцев. Вот, кем я хотел стать, – наконец сказал Андрес. Он продолжал наблюдать за сладостным стаккато ласточек и за тем, как радостно они чистят перья. – Я видел, как люди лишаются конечностей из-за гангрены. Видел, как дети умирают от туберкулеза. Мои старшие братья… присоединились к повстанцам и погибли. Двое в битве, третий пропал. Позже я обнаружил, что он умер в тюрьме, немногим позже окончания войны. Я думал… – Он прервался. – Мне хотелось все исправить. Помощь раненым – каких было очень много – казалась мне очевидным выбором. Я уже умел лечить. Но последним, чего хотелось моей матери, так это потерять на войне еще одного сына. Она хотела, чтобы я стал священником. Бабушка проследила, чтобы ее последнее желание было исполнено, и отправила меня в Гвадалахару.

Ласточки чирикнули друг другу и одновременно вспорхнули с руки Андреса. Я проследила за тем, как стремительно они полетели – вверх, вверх, вверх, к стройной колокольне капеллы.

– Они отправили вас сражаться в другой войне.

Его рот искривился в грустной, сардонической улыбке.

– Ах да. Война за души. Война, в которой все мы – солдаты Архангела Михаила, которые должны с пылающими мечами противостоять силам Дьявола. – На мгновение он задумался. – Думаю, моя мать больше переживала, чтобы я спас собственную душу, чем отправился спасать чужие.

Все из-за голосов.

Очень, очень тихо.

– Вы слышите голоса в доме? – спросила я.

– Да, – твердо ответил Андрес.

Я вздрогнула. Не знаю, действительно ли я ждала от него утвердительного ответа, но, произнесенный вслух, он пустил по моей спине мурашки.

– Это не должно вызывать удивления, – продолжил Андрес. – Семь поколений моей семьи жили в тени этого дома. Любое здание, которому столько лет, хранит воспоминания с самого основания. Но сейчас голоса другие. Один преобладает над остальными, и его намерения мне неясны. Мне казалось, усмирить его будет просто, как испуганную лошадь, но после прошедшей ночи… – Тревога промелькнула на его лице. – Я должен подумать о том, как все исправить. Сменить стратегию, если вам угодно.

Андрес сложил длинные пальцы и прижал их к губам, тихо размышляя.

Хуана, Хуана.

– А вы слышите… – Я запнулась. – Слышите, как голоса зовут кого-то по имени?

Он поднял на меня взгляд, брови изогнулись, выражая озабоченность. Вниз по спине скользнул холодный, липкий страх.

– Нет, – ответил он. – Не слышу.

14

Андрес

Я вывел мула из конюшен Сан-Исидро после полудня. Солнце сползало с вершины к западному горизонту, голоса кузнечиков поднимались вместе с жаром послеобеденных часов.

Я обернулся и взглянул на стены, окружающие дом, на их неровную верхушку и просевшее основание – позвоночник древнего чудовища.

Дом наблюдал за тем, как я ухожу, своим обнажающе-оценивающим взглядом.

Едва ощутимый, но пронизывающий до костей страх провел пальцем по моей шее.

Что стало с Сан-Исидро, пока меня не было? Еще мальчишкой я так часто искал утешения в доме – пробирался мимо хозяйской семьи, чтобы потеряться в забытой всеми кладовой и ее древних пересудах.