Изабель Ибаньез – Где сокрыта библиотека (страница 50)

— Когда-то это был отель Европа, одно из самых приятных мест, в которых я когда-либо имел удовольствие останавливаться.

— Когда это было?

— Во время моего первого посещения Египта, — сказал он, указывая рукой в другое место. — Здесь располагалось французское и английское консульство; ты можешь заметить сохранившуюся часть входа и стен, но внутри все было полностью разрушено.

— Это, должно быть, странно, — прокомментировала я. — Видеть город таким, когда в твоей памяти все еще свежи воспоминания о его прежнем облике.

— Так и есть, — сказал он. — Но еще более странно для тех, кто глубоко привязан к Александрии. Это, должно быть, было ужасно. Люди не ценят прекрасные вещи: жизни, животных, произведения искусства. Ничто не ускользнет от их рук.

— Сколько в конце концов погибло?

— Тысячи, — мрачно сказал Уит. — Потери британцев были значительно меньше, чем у египтян.

Мы сидели друг напротив друга, он растянул свои длинные ноги. Такая близость была бы недопустима, не будь мы женаты. Я наслаждалась нашей свадьбой меньше суток. Меня поражало, насколько жизнь может измениться лишь за мгновение. Слушая, как он рассказывает о войне, я всегда думала о вещах, которым он, должно быть, был свидетелем в период между своей юностью и взрослением. Мне хотелось узнать его с этой стороны, и мое любопытство порождало десятки вопросов.

Но я заставила себя промолчать. Чем больше мы будем разговаривать, тем труднее будет уйти.

А в том, что я это сделаю, сомнений не было.

— Я не жду, что ты простишь меня, — тихо сказал он.

Я вздрогнула, но не отвела глаз от обломков разрушенной площади. Я ненавидела, что он с такой точностью угадывал, о чем я думаю. В особенности потому, что сама никогда не могла угадать, что на уме у него.

— Или верить всему, что я скажу, — продолжил он. — Но у меня есть план, как все исправить.

О, я не сомневалась в этом. Чувство вины определяло все его поступки, и я была уверена, что он не пожалеет сил, чтобы избавиться от него. Он заботился обо мне только, чтобы успокоить свою совесть. И он заставил меня поверить, что между нами было нечто большее, чем дружба. Я была дурой, поддавшись на его уловки, но какая-то часть меня жаждала услышать, что его чувства были столько же глубоки, как и мои собственные.

Но он никогда не говорил о любви. Только о дружбе.

— Чего ты хочешь от нас? — тихо спросила я. — Когда все закончится?

Уит смотрел на меня, обдумывая ответ. Через время он осторожно произнес:

— У меня нет никаких ожиданий. Никаких надежд.

Как я и думала.

Я вцепилась в край сидения, медленно дыша. Меня удивило, насколько его слова задели. Какая-то часть меня все еще хотела верить, что он будет бороться за меня, за свое сердце и за нас. Что он меня любил. Что все что между нами было — было настоящим.

Боже мой, как я заблуждалась.

Водитель ловко свернул на другую улицу, полную французских вывесок. Это место избежало бомбежек, вдоль дороги возвышались двухэтажные дома с квартирами на втором этаже и магазинами на первом. Мы проехали мимо парикмахерской, двух магазинов, а затем водитель свистнул, натянув поводья. Он жестом указал налево, показывая нам банк.

Уит спрыгнул на землю первым, а затем помог спуститься мне.

— Теперь запомни, — сказала я. — Ты мой личный охранник. Не разговаривай.

Он поддался вперед, прищурившись.

— Не указывай мне, что делать. Если кто-то направит на тебя пистолет, у меня найдется, что сказать по этому поводу.

— Этого не произойдет, — сказала я. — Единственное, что может случиться, — это то, что нас прогонят прочь из банка.

— Да, — пробормотал он. — Чертовы синие мундиры.

— Кто?

— Подразделение трибунала, созданное британцами после бомбежек ради восстановления порядка, — сказал он. — Теперь, Оливера, помни, что нужно говорить как можно меньше. Тебе не нужно объясняться и вдаваться в излишние подробности, о которых никто не спрашивал. Просто говори ради чего пришла. И все.

— Да, я помню, — сказала я, нервы зашевелились в глубине живота. Я чувствовала себя так, словно внутри меня вылупилась стая бабочек. — Что-нибудь еще?

— Поддерживай зрительный контакт, — продолжил он. — Дай понять, что ты важная персона, при этом, не упоминая о своей важности. Держи спину прямо, не ерзай и будь уверена в себе. И еще кое-что.

— Да?

Он улыбнулся.

— Я думал, ты не хочешь, чтобы я разговаривал.

Если бы я могла, то ударила его прямо здесь, перед входом в банк.

— Ты невыносим, — сказала я, поворачиваясь лицом ко входу.

Когда мы вошли, то попали в большое прямоугольное помещение, заставленное деревянными столами и низкими стульями. У входа стояли несколько работников. Некоторые из них, одетые в сшитые на заказ костюмы и отглаженные рубашки, в начищенных до блеска туфлях, прошли вперед. Они обращались ко мне на смеси итальянского и французского. Я не знала ни одного ни другого, но потом один из них неуклюже заговорил на английском.

— Да, — инстинктивно ответила я. — Я была бы рада вашей помощи.

Он пригласил нас следовать за ним по узкому коридору, разветвляющемуся на различные кабинеты. Уит следовал по пятам тихой и устрашающей тенью. Многие из работников провожали нас явно обеспокоенными взглядами. Бросив быстрый взгляд через плечо, я заметила, что Уит хмурится.

— Веди себя прилично, — произнесла я шепотом.

— Меня зовут Ромеро, — представился банковский служащий. — Это ваш первый визит в Александрию?

Я поймала себя на том, что собиралась кивнуть.

— Нет, я бывала здесь множество раз. Мне нравится осматривать достопримечательности.

Его темные брови взметнулись к линии роста волос.

— Достопримечательности? Большинство путешественников обходят город стороной, предпочитая пирамиды и храмы, находящиеся в Верхнем Египте. Все, что здесь есть — сплошные руины.

Должно быть, он заметил мое замешательство, поэтому продолжил.

— Город уменьшился со времен греков и римлян, и все, что осталось, — это поваленные колонны и неровные участки земли, которые никто не раскапывал. Это печально, но я уверен, что за чертой города еще много чего можно обнаружить.

— Возможно, это лишь вопрос времени, — сказала я.

Ромеро остановился перед массивной деревянной дверью и, открыв ее, жестом пригласил нас войти внутрь. Обои на стенах были приглушенных тонов с изображениями вихрей и филиграней, а на кожаном диване можно было удобно расположиться. Рядом с ним стоял крепкий антикварный стол с витиеватой резьбой на ножках.

— Могу предложить чай? Кофе? — спросил Ромеро.

— Не стоит, спасибо, — сказала я. — Я действительно очень спешу.

Он покачнулся на пятках, кивая.

— Тогда чем я могу вам помочь?

— Ну, у меня здесь открыт счет, — начала я. — И я хотела бы обновить адрес.

Он моргнул.

— У вас есть счет в нашем банке?

Я кивнула, сохраняя зрительный контакт и милую улыбку.

— Верно.

Ромеро оставался в замешательстве.

— Как вас зовут?

— Лурдес, — сказала я, делая паузу, прежде чем назвать фамилию. Что, если моя мать использовала не ее? Что, если она использовала свою девичью фамилию? Или назвалась фамилией мистера Финкасла? Я судорожно размышляла, какой псевдоним она могла себе выбрать. Она жила на своих условиях и только как сама того хотела. Какое имя она могла себе придумать?

На висках выступили бисеринки пота, а на лице, словно приклеенная, застыла улыбка.

— Лурдес… — Ромеро с нетерпением ждал, когда я продолжу.

Уит стоял за диваном, так как сесть рядом со мной было бы неуместно. Я чувствовала его отчаяние из-за того, что он ничем не может мне помочь.