Изабель Ибаньез – Что известно реке (страница 58)

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, продолжая рисовать.

Она нахмурила брови.

— Мне рассказывали, что ваша семья очень дружна.

Она смотрела на меня с откровенным интересом, и я поняла, как мне было одиноко без женской компании. Мне не хватало Эльвиры, которая знала, как меня рассмешить. Что бы она подумала о действиях моей матери? Простит ли она ее?

Я сомневалась, что простит.

Но я желала этого. Отчаянно. Мне дали второй шанс, и было как-то по-детски упускать возможность провести больше времени с мамой.

Айседора молчала, ожидая моего ответа. Мне это в ней нравилось. Не многие люди терпеливо переносят молчание.

— Мои родители проводили здесь много времени, — объяснила я. — Поэтому они знали его лучше. А я все еще нахожусь в поиске своего пути, так сказать. С ним трудно сблизиться.

— Тебе здесь нравится?

— Больше, чем я ожидала, — призналась я. — Реальность так отличается от того, что я читала. Долгие годы я только и делала, что мечтала о том, как приеду сюда с родителями, но мне никогда не разрешали. Думаю, какая-то часть меня возненавидела из-за этого всю страну.

— А теперь?

Я оглядела огромные колонны, иероглифы, окружающие нас, журнальные записи и записи на стенах, пережившие несколько эпох.

— Теперь я понимаю из-за чего столько шума.

— Расскажи мне о своей маме, — неожиданно попросила она. — Я почти не вижу свою. Она не желает путешествовать с моим отцом.

— Моя мать была… Прилежной, — сказала я. — Преданная нам, думаю, она очень старалась вырастить из меня воспитанную и достойную леди. Я не всегда вписывалась в стандарты, которые она для меня устанавливала. Почему твоя мать не любит путешествовать с твоим отцом?

— Он любит указывать ей, что делать и как себя вести, — сказала Айседора с усталой улыбкой. — Они постоянно ссорятся и иногда мне кажется, что маме нравится иметь свое личное пространство без постоянной головной боли, которую вызывает мой отец.

— Похоже, он то еще наказание.

— Я с ним справляюсь, — сказала она, усмехнувшись. — Я ведь здесь, в Египте, не так ли?

Я улыбнулась ей. Я полностью ее понимала. Большую часть жизни я училась управлять людьми, которые за меня отвечали.

Я вернулась к своим наброскам и рисунки оживали по мере того, как утекали минуты, деталь за деталью. Моя рука была тверда, линии выходили ровными, что являлось заслугой моего преподавателя по рисованию.

Этот момент всегда завораживал меня — постепенное создание чего-то, чего раньше не существовало. Отчасти поэтому я чувствовала такую привязанность к храму, к искусству, изображенного на древних стенах. Искусство должно пережить своего создателя. Рисуя, я пыталась представить себе художников, которые трудились на жаре, старательно выводя каждый лепесток цветка, каждое лицо.

Я восхищалась их самоотверженностью. Я благоговела перед их талантом. Я не хотела, чтобы эти артефакты покинули границы Египта, и чтобы их больше никогда никто не увидел. Моя работа была бледной тенью по сравнению с оригиналами, но я гордилась, что смогла запечатлеть нечто столь прекрасное.

Закончив первую картину, я встала, разминая затекшие конечности.

— По-моему, это прекрасно, — сказала Айседора. Должно быть, она не заметила, что мой критический взгляд задержался на каждой детали. — Гораздо лучше, чем получилось бы у меня. В моем исполнении это выглядело бы так, словно младенец каким-то образом нашел кисточку, — она встала, потягиваясь. — Думаю, я вернусь в лагерь, если ты не против?

Она развернулась, но потом остановилась и оглянулась через плечо.

— Инез.

— Хм?

— Я могла бы выяснить, почему твой дядя торопится. Возможно, он считает, что команда близка к большому открытию.

У меня пересохло во рту, и я молча проклинала свою глупость. Информация о поиске Клеопатры не распространялась среди команды. Именно поэтому я и не хотела рассказывать о прицепившейся ко мне магии.

— Возможно.

Она слегка помахала рукой и ушла.

Я вернулась к работе, хотя каждый раз, слыша малейший звук, ожидала увидеть маму, вышедшую из темноты. Но пока я закрашивала оставшуюся часть портика, никто не появился. Я догадалась, что все были заняты работой, раскапывая очередной проход. Или то, что, как они надеялись, стало бы проходом в новую комнату под Киоском Траяна.

Если Уит сдержал свое слово, значит они копали не там. Эта мысль наталкивала на размышления. Может, есть способ помешать моему дяде обнаружить гробницу Клеопатры? Я могла бы направить их по ложному следу—

— Вот ты где.

Я вздрогнула, едва успев схватить кисть, чтобы она не покатилась по странице. Уит подошел ближе, держа в руках светящуюся сандалию.

— Вежливо было бы предупредить, — сухо сказала я.

Он остановился напротив меня, носки его обуви задевали мои.

— Нам нужно поговорить, Оливера.

Тон его голоса был нетерпеливым и каменным, слой разочарования нарастал с каждым словом, пока не стал напоминать крепость.

— По поводу?

Он пристально посмотрел на меня.

— Прошлой ночи.

— Прошлой ночи, — повторила я. Он сложил руки на груди. Я встала, решив, что, пожалуй, лучше будет, если я продолжу разговор на ногах. — А что произошло прошлой ночью?

Он слышал, что мама была в моей комнате? Или он хотел отчитать меня за то, что я его поцеловала?

Я наделась на последнее. По крайней мере, об этом я могла бы поговорить.

Он сверкнул глазами.

— Ты знаешь что. Хватит юлить, мне это не нравится.

— Я не нуждаюсь больше ни в каких объяснениях твоего семейного положения, — сказала я.

— Это чудесно, — сказал он. — Но я имел в виду другое.

— О, — я тяжело сглотнула. — Другое?

Он медленно покачал головой, я видела опасный блеск, затаившийся в глубине его холодных глаз.

— Кто, черт возьми, был в твоей комнате прошлой ночью?

Кровь отхлынула от моего лица. Мы были осторожны, разговаривали так тихо, что даже мне было трудно ее расслышать несмотря на то, что я находилась менее, чем в футе от нее.

Мама была права. Уит чутко спит. Я нахмурилась. Откуда она могла это знать?

— Я подожду, пока ты придумаешь правдоподобное объяснение, — он нахмурился. — Скорее всего ложь.

Я отступила на шаг назад. Уит оставался неподвижным, с ледяной яростью на лице. Его руки по-прежнему были сложены на широкой груди. Я всегда забывала, как он возвышался надо мной, его близость занимала столько места, что я не могла видеть ничего, кроме него.

— Вчера в моей комнате никого не было.

Его губы превратились в тонкую линию.

— Чушь собачья.

— Даже будь это так, тебя бы это не касалось.

Его пальцы впились в руки.

— Почему ты здесь, Оливера?

Вопрос Уита застал меня врасплох. Мои мысли разбежались в разные стороны, а ладони вспотели. Я не могла понять, почему он задал мне этот вопрос. В его тоне сквозило подозрение, словно мне есть что скрывать, а не наоборот.

Я старалась сохранить спокойствие в голосе.

— Я здесь, чтобы узнать, что случилось с моими родителями. Я здесь, потому что хочу найти Клеопатру.