Ия Котова – Форшок (страница 7)

– И заявим! Пусть не думают, что с нами можно не считаться! – поддержали женщины.

Выступали многие. Правда, эмоциональные речи участниц собрания трудно было назвать выступлениями. Постепенно разговор отклонялся от основной темы. Говорили просто о наболевшем. О том, что вопрос перевода их мужей не решается или решается неправильно, о неясности дальнейшей судьбы военных пенсионеров, о слухах про перевод школ на национальный язык, о начавшихся перебоях в довольствии военнослужащих.

Звучали речи грамотные и незатейливые, резкие и доброжелательные. Присутствующие на собрании женщины гарнизона представляли полный социальный срез современного общества.

В конце концов решили протестовать не только против сноса памятника вождю, но и против вывода гарнизона из города. Иллюзия незыблемости и правильности существующего мира еще долго будет сохраняться в сердцах, а изживаться она будет тяжело и мучительно.

– А что, если все останется по-прежнему? – подумала Алина, – Возможно, перевод мужа не состоится, менять жизнь он не захочет, и все вернется в прежнее русло?

Как ни странно, при этой мысли она не испытала облегчения. Она понимала, что ее сознание тоже мечется в поисках спасительных иллюзий. Было трудно принять то, что даже если произойдет чудо, и муж вернется, и гарнизон останется на месте, прежней жизни уже не будет никогда.

Подошла Инна:

– Ты пойдешь завтра на площадь?

– Не знаю,– ответила Алина, – Боюсь, что мне придется решать другие проблемы.

– Я догадываюсь, о чем ты…

Алина замерла:

– А кто-то еще догадывается, кроме тебя?

Ответ Инны был подобен сокрушительному удару:

– Твоя семья уже целый год обсуждается на каждом углу. А ты действительно ничего не знала?

– Ты же знаешь правило: обманутые супруги узнают обо всем последними. Может, ты мне расскажешь о том, что известно тебе? – ответила Алина вопросом на вопрос.

– Про эту даму, твою соперницу, я кое-что знаю. Она, как ни странно, старше тебя на четыре года. Богатая, из новых русских. У нее кооперативный магазин на Бривибас. Да ты его знаешь, там недавно бытовую технику начали продавать. Одевается шикарно, но морда страшная. Это не только я говорю, все это подтверждают. С тобой никакого сравнения!

Алина почувствовала холод в затылке. Так ее организм реагировал на внешние эмоциональные раздражители. Значит, вчера, когда она пела, весь зал смотрел на нее не как на талантливую певицу, а как на брошенную жену, сравнивая с соперницей. А уж ее веселье во время чаепития точно дало много поводов для новых обсуждений!

Инна продолжала задавать вопросы и сама же отвечала на них:

– Что ты собираешься делать? Ничего? Ты меня удивляешь! Ты хочешь остаться одна? А на что ты жить собираешься? Подумай, с чем ты останешься. Ни работы, ни перспектив. Давай подключим женсовет, он вправит мозги твоему благоверному! Если понадобится, пойдем к генералу! – продолжала Инна.

– Я подумаю над твоим предложением, – сказала Алина и поспешила отойти в сторону от назойливой собеседницы.

– А может, она права?– подумала Алина, – Не получится уговорить, можно припугнуть. Не захочет же он перед пенсией испортить свой послужной список!

Она вспомнила, как тогда, в первый случай семейной бури, он отступил, сдался. И ничего, жили, как люди, столько лет! Может, и в этот раз прошумит, пронесется над головой шторм и успокоится?

Ночевать домой муж не пришел. Это была одно из самых тяжелых ночей в жизни Алины. Были, конечно, в жизни и ночи пострашнее. Например, когда на военном аэродроме во время дежурства мужа произошла авария. До утра никто не мог сказать: кто погиб, кто ранен, а кому повезло остаться невредимым. Или когда дочь пришлось везти за 300 километров в больницу с приступом аппендицита. Или когда дочь отправилась на экскурсию и пропала. Потом оказалось, что она отправилась к бабушке.

Тогда было мучительно страшно, но по-другому. Все сочувствовали и старались помочь, поддержать. Сейчас найти искреннее сопереживание было непросто. Она сама нередко по отношению к другим женщинам позволяла себе снисходительный взгляд или фразу типа: «Не трагедия. Не она первая, не она последняя». Сейчас было все по-другому.

После бессонной ночи голова гудела. Алина достала банку с остатками кофе. Молоть зерна было лень, но без кофе прийти в себя было невозможно.

Не успев включиться, кофемолка щелкнула и задымилась.

– И здесь прокол, – обреченно произнесла Алина.

Отвлек от раздумий звонок. На пороге стояла Инна с соседкой по подъезду Яной.

– Мы за тобой. Ты еще не готова? Быстрее собирайся, автобус уже ждет, – сказала Инна, как будто она всю ночь только и ждала, когда Алина проснется.

Алина вспомнила: сегодня же будут протестовать против сноса памятника Ленину.

Идти не хотелось, но еще больше не хотелось оставаться дома. Алина сняла с вешалки шубу. Это длиннополое сокровище муж ей привез из одной из бесконечных командировок. Тогда мех нутрии только начал входить в моду.

– Надень что-нибудь другое. В такой шубе ходят не протестовать, а раздражать публику,– приказала Инна.

– Мне мой такую и через сто лет не купит, – вздохнула Яна, имея ввиду своего долговязого мужа Колю, служившего по инженерной части.

Коля был тихий и застенчивый. В любой очереди ему было приготовлено место замыкающего. Даже приличную квартиру им дали последними. До этого они жили с двумя мальчишками-погодками в одном из двух сохранившихся с 50-х годов бараков. На службе его ценили, но при распределении чего-либо хорошего забывали. Видимо, забыли бы и на этот раз, но возвращение воина из афганской командировки в барак выглядело бы совсем некрасиво.

Яна быстро обустроилась в новом жилье и даже завела клумбу под окном, натащив разных цветов из детского сада, где она работала воспитательницей. Клумба Яны была первой и единственной в их обширном дворе: кочевая жизнь приучила жен военных тратить силы и любовь только на необходимые вещи. Не хочется вкладывать душу в дело, результатов которого ты можешь не увидеть. Ощущение временности неизменно годами царило в городке.

Сидячих мест в автобусе хватило не всем. Алина осталась стоять, держась за поручень у сиденья водителя. Она не слышала голосов женщин, готовых потесниться и предлагающих сесть рядом, не заметила , как автобус переехал через реку и приблизился к площади.

На площади вовсю шли подготовительные работы к сносу огромного бронзового памятника вождю мирового пролетариата.

Фигура Ленина возвышалась на массивном постаменте посредине площади.

Монумент не был шедевром мирового скульптурного искусства, но сделан был вполне добросовестно. В силуэте читались черты бытовавшего в 60-е строгого «сурового стиля». Темный силуэт четко прорисовывался на фоне неба. В отличие от многих других аналогичных памятников, этот был соразмерен окружающему городскому ландшафту и собственному постаменту. В соответствие со сложившейся иконографией одна рука вождя была вытянута вперед. Поводом для шуток городских жителей было то, что указующий жест руки вождя был направлен в сторону реки, на восток.

– Это не памятник, а дорожный указатель для русских. Он показывает, куда им следует идти, – говорили шутники, намекая на то, что рука вождя указывает в сторону Москвы.

Памятник Ленину здесь всегда считался импортированным, навязанным символом. Поэтому ликвидации этого символа каждой из противодействующих сторон придавалось особое значение. Активистка Инна была права: эту акцию нельзя было отнести к категории обычных технических работ.

Когда подъехал автобус с женщинами из военного городка, на площадь уже был подогнан подъемный кран, стояли трактора и грузовик. Несколько человек в рабочих робах крепили толстые веревки и канаты, уже оплетавшие памятник. Мужики работали не спеша, не обращая внимание на происходящее.

Перед памятником стайкой теснилось несколько репортеров. Двое из них настраивали кинокамеры, четверо щелкали фотоаппаратами, снимая происходящее.

Вдали виднелись фигуры нескольких полицейских. Им, видимо, была дана команда не вмешиваться без особой надобности.

Не было сомнений, что организаторы сноса памятника тщательно продумали сценарий этого мероприятия. Было сделано все, чтобы не привлекать внимания, подчеркнуть заурядность события. Все должно было пройти тихо и максимально незаметно. Обеспечить спокойствие в данной ситуации было непросто. Снос единственного скульптурного памятника в городе сам по себе должен был вызывать интерес жителей и мог бы стать поводом для импровизированного собрания. Тем не менее зевак было немного.

Появление защитниц из военного городка, безусловно, не вписывалось в предлагаемый сценарий.

Женщины вышли из автобуса и окружили постамент. Репортеры бросились к ним. Перебивая друг друга, корреспонденты попытались задавать какие-то вопросы, но Инна и еще несколько женщин дали им понять, что времени на разговоры не осталось.

Митинг протеста начался.

– На наших глазах происходит чудовищное преступление, – начала Люба, – То, за что боролись наши деды и отцы, уничтожается и предается забвению! Мы не допустим попрание памяти вождя мирового пролетариата!

– Не допустим! Не допустим! – поддержали Любу несколько громких голосов.

Но слова эти прозвучали как-то безадресно. На митинге не было никого, кого бы следовало убедить в несправедливости происходящего. Олицетворением противодействующей силы мог стать только прораб – парень лет 30-35. Но он только краснел и смущенно оправдывался: