Ивонна Наварро – Обычные жертвы (страница 19)

Когда-то Киннамон Эллисон была обычной девушкой, такой же, как ее сестра Бренда десятью годами младше. Пятидесятые и шестидесятые годы были прекрасным временем, чтобы вырасти в таком маленьком городке, как Браунсдейл. Их родители, вместе со священнослужителями и другими горожанами, изо всех сил старались сохранить его таким: маленьким, дружелюбным к местным и откровенно неприветливым к чужакам, которые пытались быть больше, чем туристами. Как всегда бывает, с некоторыми подростками, такими как Киннамон, план сработал, с другими же, такими как Бренда, не особенно. Телевидение вторглось в их жизнь, и, пока Киннамон выясняла, что у нее есть… способности, Бренда выросла – слишком быстро и без надлежащего присмотра, а потом открыла для себя травку. Жили тут несколько товарищей, которые выращивали ее в паре километров от трассы 183. Бренда поняла, что травка ей нравится, после чего открыла для себя Бо Пайла и обнаружила, что он нравится ей еще больше.

Единственная проблема заключалась в том, что Бо Пайл был парнем Киннамон.

Озадаченная и напуганная видениями и вспышками интуиции, что начали пышным цветом расцветать в голове, Киннамон попыталась воспротивиться. Но младшая сестра, темноволосая, с экзотичной внешностью, страстная до глубины души, только посмеялась над ней и сказала: «Если он в самом деле предназначен тебе, то с тобой и останется». Бренда хотела испытать все и сразу, не ограничивая себя в своей свободе. Она унаследовала мамины зеленые глаза, а Киннамон, несмотря на необычное имя, была бледной и голубоглазой, как бабушка. Бренда танцевала, словно грациозная цыганка, под рок-н-ролл, ревущий из автомобильных радиоприемников, в то время как Киннамон не вытащили бы на танцпол под угрозой смерти.

Короче говоря, Бо Пайл бросил Киннамон и глазом не моргнув. Как и Киннамон, он был на десять лет старше Бренды, и однажды в субботу вечером они с шестнадцатилетней Брендой укатили из города и поженились в Боулинг-Грин. Мать Киннамон долго и громко причитала, когда ей позвонила Бренда, искренне надеясь услышать поздравления, а Киннамон неделю просидела в своей комнате, тихо всхлипывая в подушку. Она боролась с горечью, пытавшейся просочиться в сердце, долгие годы, особенно когда Бо и Бренда вернулись в Браунсдейл пару лет спустя. Ее растущие экстрасенсорные способности, может, и ни на что не годились, но, по крайней мере, постоянно отвлекали ее.

Ничто, однако, не могло компенсировать то чувство неловкости, мучительное чувство неловкости, которое она испытывала всякий раз, когда слышала за спиной шепот: «Это та самая девушка, Эллисон. Ее младшая сестра сбежала с ее же парнем».

Надо было уехать, она бы и уехала, но Браунсдейл был единственным местом, которое она знала. Она любила этот город, любила национальный парк «Мамонтова Пещера» вокруг него, могучий зов природы и местные легенды. И пусть горожане не вполне поддерживали ее, их присутствие успокаивало. История семейства Эллисон уходила корнями в девятнадцатое столетие, не так далеко вглубь веков, как семья Бо, но все же далеко. К сожалению, Киннамон так и не вышла замуж, у нее никогда не было детей. Так же жизнь сложилась и у Бренды, которая бросила Бо через десять лет после свадьбы и переехала в Луисвилль с продавцом автомобилей. Они с Киннамон каждый год обменивались рождественскими открытками, но Бренда сообщала, что, несмотря на все попытки, так и не забеременела.

Род Эллисон закончится вместе с ними.

А Бо… Ах, Бо. Некоторые, похоже, обречены всю жизнь сожалеть о поспешно принятых решениях. Он не раз – ладно, и даже не десяток – говорил Киннамон, что совершил огромную ошибку, выбрав Бренду вместо нее. Он клялся, что никогда не станет встречаться с другой женщиной, и странное дело, не лгал. Он сказал, что любит ее, и если она даст ему шанс, он докажет это.

Сестринские обноски.

Эта гордая фраза вспыхнула в ее сознании несколько десятилетий назад, когда Бо впервые вернулся, и именно эту фразу она сказала Винчестерам. Именно по этой причине – хотя да, она все еще любила Бо Пайла, любила его все эти годы – она никогда не сможет принять его.

Будь она похожа на Бренду, не заботилась бы о том, что думают люди, пока сама счастлива. Бренда такая, какая есть, но Киннамон никогда не быть такой же. Экстраверты вроде Бренды порхают по жизни на крыльях внимания и процветают, купаясь в нем, но люди вроде Киннамон, интроверты, предпочитают не становиться центром внимания, потому что так им куда лучше. Бренда не просто увела парня своей старшей сестры, но и вышла за него замуж, тем самым навечно сделав Киннамон центром всеобщего внимания. Она всегда чувствовала себя неловко в собственной коже, всегда оказывалась под наблюдением, куда бы ни пошла. Она никогда не сможет быть счастливой, оставаясь при этом собой, потому что того человека больше нет. Отныне и впредь Киннамон была тем, кем сделала ее Бренда. Ее истинное «я» исчезло, и грубое пренебрежение, которое Бренда проявила по этому поводу, до сих пор приводило Киннамон в ярость. Просто-таки выбешивало.

Киннамон моргнула и потерла лоб. До какого же состояния она себя довела, а? От стресса в висках запульсировала боль, что случалось лишь тогда, когда она по-настоящему выходила из себя… И да, обычно причиной становился Бо Пайл.

– Прекрати, – сказала она себе вслух самым строгим учительским голосом.

До выхода на пенсию два года назад Киннамон преподавала английский в средней школе. Люди в Браунсдейле, может, и поглядывали на нее искоса, но, кажется, верили, что она не наговорит глупостей их детям.

Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Двигайся вперед, а не назад.

Любимая цитата из прочитанной однажды книги. Просто очередной способ сказать, что нет смысла зацикливаться на прошлом, но не такой заезженный.

Болезненная пульсация стихла после того, как она вдохнула и выдохнула, сосредоточившись на том, чтобы успокоиться. Это ее дом, ее жизнь. Дом, который она обустроила для себя, несмотря на прошлое, который она обставила вещами, доставшимися в наследство от родителей, а также всем самым любимым. Кухня – его сердце – была наполнена светом: в выходящие на запад окна, обрамленные уютными бело-желтыми клетчатыми занавесками, струились последние яркие лучи заходящего солнца. Время готовить ужин, что-нибудь вкусное, но не слишком вредное для здоровья, что-нибудь настолько хорошее, чего ни в одном кафе не найдешь.

Креветки, решила Киннамон. Что-нибудь необычное. Она вытащила из морозильника двести граммов замороженных креветок и бросила их в дуршлаг, затем поставила дуршлаг под холодную воду, чтобы креветки оттаяли. Прихватив еще один дуршлаг, она вышла на задний двор, где не спеша проинспектировала садик и собрала несколько чашек золотистых виноградных помидоров и щедрую горсть ананасового шалфея. Вернувшись в дом, она достала из холодильника остальные ингредиенты, вытащила из буфета коробку макарон и поставила на плиту кастрюлю с подсоленной водой.

Пока вода грелась, она достала большую разделочную доску и положила ее на стол. Собрав все необходимое, она села за стол и приготовилась нарезать ингредиенты. Сперва она…

Чернота.

Где она? Она ничего не видела, даже собственной руки перед лицом. Да, рука здесь – пальцы, ощупывают лицо, нос, подбородок. Она умерла? Потеряла сознание? Нет, не может быть, иначе она бы не… что? Не осознавала бы себя?

Киннамон осторожно вытянула руки, сначала вперед, потом в стороны… Пустота. Накатило сильное головокружение, и Киннамон опустилась – осторожно – на колени. Что, если она наклонилась и ничего не почувствовала, а теперь просто продолжает падать, вечно? Что если сейчас она парит в каком-то вечном забвении?

Но нет – под ней оказалась земля, зернистая, усыпанная мелкой крошкой и камнями побольше. Еще тут было зябко: от холодного воздуха вокруг по рукам и груди побежали мурашки. По крайней мере, земля успокоила ее, отогнала мысль о том, что она падает в ад или куда-то в таком духе.

Киннамон склонила голову набок, прислушиваясь. Но не услышала ни звука, кроме собственного ровного дыхания. Она не чувствовала паники или страха, только любопытство, поэтому через несколько мгновений встала на четвереньки и осторожно поползла вперед, ощупывая пространство перед собой, чтобы убедиться, что там твердая земля.

Туннель – если это был туннель – тянулся, казалось, целую вечность. Она продолжала путь, не зная, есть ли еще какой-то выбор, кроме как сдаться, но постепенно замедлилась, а затем полностью остановилась.

– Это просто смешно, – сказала она вслух.

Или, по крайней мере, подумала, что сказала. Она услышала эти слова в своем сознании, но в них не было материальности, как будто она сидела на возвышении в бескрайней черной пустоте. Киннамон уже почти решила, что спит и видит сон, когда в темноте послышались голоса – юные, но уже не совсем детские. Шепот и хихиканье. Где-то в темноте разговаривали девочки.

Девочки?

Внезапно Киннамон изо всех сил рванулась вперед. Боль пронзила колени и ладони, когда она обшаривала землю уже отнюдь не так осторожно, как раньше.

– Эй! – крикнула она. – Пожалуйста, остановитесь! Где вы?

Но невидимые девушки только смеялись и болтали. Кажется, радостно, но так далеко, что не расслышать слов. Киннамон не сомневалась, что это близнецы Диц – кто же еще? – и она поползла еще быстрее, не обращая внимания на острые камни, вонзающиеся в тонкую кожу колен, и болезненные порезы на ладонях.