Ивлин Во – Офицеры и джентльмены (страница 23)

– Чтоб твоя гнилая душонка в аду корчилась! Я велел тебе заткнуться!

Гай замахнулся тростью и сделал шаг вперед. Теперь у трибунала не осталось бы сомнений в его намерениях. Триммер пустился бежать. В два прыжка он исчез за углом и после еще долго бормотал себе под нос: «Шуток не понимает. Сразу палкой. Псих, одно слово».

Гнев отпускал медленно, наконец процесс заземления завершился. Параллельно с гневом, только еще медленнее, улетучивалось самодовольство. Гай не скоро пришел в норму.

Наверно, думал он, в Кут-эль-Имаре семестра не проходило без подобной драмы. Червяки, доводимые долго и методично, в один прекрасный день превращались в питонов, и тогда маленькие задиры бежали со всех ног. Только, конечно, эти герои на час в роме не нуждались.

Неужели для этого заливался рожок над плацем в городке алебардщиков? Неужели об этом играл оркестр на ужине и этому внимали притихшие «Медные подковы»? А сэр Роджер Уэйбрук – неужели этого ждал он от Гая, неужели Гаев крестовый поход сведется к минутному триумфу над Триммером?

Оскверненною рукою опираясь на оскверненное свое оружие, Гай похромал к очереди за кипятком, и пристроился в хвост, и стал упиваться метафоричностью занятой позиции.

8

То был самый темный час перед рассветом.

Колено пришло в норму. С каждым днем оно болело все меньше; Гай, давно приноровившийся к хромоте, вдруг понял, что боль причиняет главным образом тугая повязка. Подстрекаемый отчасти и наличием пародии в лице Эпторпа, Гай задвинул подальше трость, снял повязку – и обнаружил, что прекрасно передвигается и без них. И встал в строй с тою же гордостью, что и назавтра после прибытия в городок алебардщиков.

Одновременно дошли до кондиции усы, которые Гай отращивал вот уже несколько недель. Еще вчера Гай с отвращением смотрел на этот пучок неопределенного цвета, а нынче обнаружил и шелковистость, и естественное разделение на пробор; с тою же внезапностью дитя научается плавать. Гай пошел в парикмахерскую, где усы подровняли, расчесали и завили щипцами. С кресла он встал совершенно преображенным. По выходе, на противоположной стороне улицы, заметил салон оптики; за стеклом покоилось великанское фарфоровое глазное яблоко в единственном числе, вывеска гласила: «Бесплатная проверка зрения. Подгон линз всех конфигураций в Вашем присутствии». Единичность парного органа, идиосинкразический выбор слова «линзы» вместо «очки», недавний шок от собственного лица в зеркале, мысль о бессчетных немецких уланах в бессчетных американских фильмах повлекли Гая к салону.

– Я подумываю, не купить ли монокль, – осторожно начал он.

– Рад служить, сэр. Позвольте осведомиться, для каких целей вам потребен монокль – для солидности или чтобы лучше видеть?

– Для стрельбы. У меня мишень перед глазами расплывается.

– Сочувствую, сэр, очень сочувствую. Поистине это ужасно.

– Вы можете помочь?

– Я обязан помочь, сэр.

Через четверть часа Гай вышел на улицу, оснащенный сильным моноклем в двойной позолоченной оправе, ценою пятнадцать шиллингов. Остановился у ближайшей витрины, вытащил футлярчик из искусственной кожи и вставил монокль в правый глаз. Монокль держался на славу. Гай осторожно расслабил лицевые мышцы, перестал щуриться. Монокль не падал. Из витрины на Гая скептически смотрел типичный юнкер. Гай вернулся в салон.

– Пожалуй, куплю еще пару-тройку моноклей – вдруг этот разобьется?

– Вынужден вас огорчить, сэр, – у меня больше нет столь сильных линз.

– Ничего, дайте максимально приближенные к этой.

– Сэр, боюсь, вы не вполне представляете, сколь чувствителен и уязвим человеческий глаз. К гигиене зрения следует относиться со всею возможною ответственностью. Я подобрал для вас оптимальную линзу. Другие вам не только не подойдут, но и нанесут ущерб. Говорю как профессионал.

– Не беспокойтесь, я уж как-нибудь…

– Что ж, сэр, я вас предупредил. Как врач я категорически против. Как коммерсант – вынужден покориться воле клиента.

Монокль вкупе с усами немало возвысил Гая в глазах молодых офицеров – никто из них не мог позволить себе столь радикальное преображение в столь короткие сроки. Вдобавок Гай стал гораздо лучше стрелять.

Через несколько дней после приобретения монокля их снова отправили в Мадшор, на сей раз осваивать ручной пулемет «Брен». Белое пятно мишени больше не терялось среди снежных заплат, испещрявших стрельбище; Гай попадал в мишень всякий раз – конечно, не всегда в яблочко, но результаты были не хуже, чем у остальных.

Гай носил монокль, только когда стрелял, то есть довольно часто, и вернул львиную долю утраченного престижа, главным образом потому, что при виде монокля сильно тушевался сержант-инструктор.

Способствовала возвращению престижа и новая волна финансового кризиса среди офицеров. Танцы под сенью развесистых гостиничных пальм обходились недешево – первое офицерское жалованье утекло как сквозь пальцы. Молодые офицеры принялись считать дни до конца месяца и прикидывать, можно ли теперь, когда их физическое существование признано казначейством, полагаться на регулярные выплаты и надолго ли этих выплат будет хватать. Прежние Гаевы клиенты один за другим попадали от него в прямую зависимость; к их числу робко прибавились двое новых. Гай одалживал всем, кроме Сарум-Смита (Сарум-Смиту достался холодный взгляд сквозь монокль). Конечно, нельзя было сказать, что «почтение юноши к старцу» шло по три-четыре фунта с носа, зато все должники стали с Гаем куда как вежливы и то и дело извиняли друг перед другом свою любезность фразами типа: «При всем при том наш старый дядя Краучбек – предобрый малый и настоящий товарищ».

Гаево существование скрашивало теперь еще и то обстоятельство, что ему было где укрыться от мерзости Кут-эль-Имары. Во-первых, на набережной Гай обнаружил ресторанчик под названием «Гарибальди», а в ресторанчике – генуэзскую кухню и радушие. Хозяин, Джузеппе Пелеччи, толстый и многодетный, по совместительству работал шпионом. В Гае он поначалу видел «источник», ибо до сих пор вклад его в информационную систему старого отечества ограничивался неполными перечнями товаров, ввозимых в отечество новое. Когда же Пелеччи узнал, что Гай говорит по-итальянски, патриотизм в его душе сменила простая тоска по родине. Пелеччи родился неподалеку от Санта-Дульчины; ему случалось видеть Кастелло Краучбеков. Гай и Пелеччи не унизились до субординации и быстро миновали стадию отношений «шпион и его находка». Впервые в жизни Гай чувствовал себя simpatico и потому ужинал в «Гарибальди» практически ежедневно.

Во-вторых, он открыл для себя саутсендский яхт-клуб.

Этот тихий уголок Гай нашел при обстоятельствах, которые были занятны сами по себе и вдобавок расставили несколько точек над многочисленными i Эпторпова отрочества.

Заявление, что Гай подозревает Эпторпа во лжи, прозвучало бы в лучшем случае пародийно. Истинный самозванец измыслил бы более весомые доказательства собственной исключительности, нежели ботинки-«дельфины», религиозные убеждения танбриджской тетки или связи в стане дикарей. И все же нечто в Эпторповой натуре неизменно смущало Гая. Эпторп вроде бы и хотел сближения, только, в отличие от фигуры-цели на занятиях по определению дистанции, приближаясь, все неумолимее расплывался и все увереннее сходил на конус. Гай, как кропотливый старатель, радовался каждой песчинке информации об Эпторпе; жаль, что с рассветом в горсти неизменно оказывались гнилушки, а в ушах звенело хихиканье фей. Эпторповы трюки удавались единственно по причине Эпторповой же осязаемости. Из своего параллельного мира Эпторп то и дело перекидывал мостики; Гай не пропускал ни одного, ступал бережно, едва ли не с благоговением. Именно такой мостик попался ему в воскресенье, последовавшее за провалом на стрельбище в Мадшоре; именно тогда началась неделя, завершившаяся триумфом завитых усов и золоченого монокля.

Гай пошел к мессе один. Вести было некого, не то что в Полку алебардщиков; кроме Гая, католичество исповедовал только Хэмп, Триммеров двойник из центра подготовки. Хэмп исполнял свой религиозный долг без фанатизма, ибо вычитал где-то, что военные полностью от такого исполнения освобождаются.

Саутсендская церковь, старая, как и большинство зданий, ремонтировалась на средства, завещанные целым сонмом вдов; вероятно, поэтому своды давили, а окна почти не пропускали света. На крыльце Гая остановил опрятный старик – Гай видел его раньше, с блюдом для пожертвований.

– Сэр, не вы ли приходили на прошлой неделе? Меня зовут Гудолл, Эмброуз Гудолл. В прошлое воскресенье я с вами не заговорил – не знал, сколько вы здесь пробудете. А теперь знаю – долго. Вы из Кут-эль-Имары, так ведь? Рад приветствовать вас в церкви Святого Августина.

– Меня зовут Краучбек.

– Известное и благородное имя, если позволите, сэр. Вы ведь из брумских Краучбеков?

– Мой отец несколько лет назад покинул Брум.

– Знаю, знаю. Печальная история. Я, видите ли, по мере своих слабых сил изучаю английский католицизм времен гонений. Можете представить, сколь многим отзывается для меня название «Брум». Я сам – новообращенный католик, и все же, осмелюсь заметить, исповедую католичество по времени не меньше вашего. Обычно после мессы я прогуливаюсь. Вы пешком? Позвольте вас проводить.