Ивлин Во – Офицеры и джентльмены (страница 16)

Гай с Тони прошли под хорами, на которых помещался оркестр. Клуб встретил их многоголосым гулом. Они заняли места возле стола. Президент стоял в центральной части, напротив вице-президента. Тони хотел было усесться до молитвы, но Гай вовремя его одернул. Оркестр замолк, раздался стук молоточка, капеллан прочел молитву. Снова заиграл оркестр, и одновременно возобновился гул голосов.

Подстрекаемый старшими офицерами, Тони принялся говорить о службе во Франции, о полевых навыках, ночных патрулях, минах-ловушках, об отважных юнцах – пленных немецких солдатах (правда, их он видел не больше дюжины) и об идеально продуманных вражеских наступательных операциях. Гай поднял взгляд на Болтуна Корнера с расчетом увидеть трюк из арсенала головорезов, проделанный посредством ножа и вилки, но увидел трюк из арсенала завсегдатаев питейных заведений – Болтун по-птичьи повел головой, дернул запястьем и осушил бокал.

Ели медленно, наконец был подан десерт. Духовые ушли, а струнные спустились с хоров и обосновались в нише у окна. Разговоры стихли; музыканты пощипывали виолончельные грифы. Невероятным казалось, что ничейная территория, куда Тони совершал вылазки, лежит всего в нескольких тысячах миль от уютного офицерского клуба; еще невероятнее, эфемернее разнежившимся офицерам представлялась граница христианского мира, где велось – и было проиграно – великое сражение, откуда, из потаенных лесов, в эту самую минуту на восток и на запад везли свой обреченный груз теплушки.

Оркестр исполнил две вещицы (вторая была сугубо рождественская, с колокольным перезвоном). Дирижер, по традиции, представился президенту офицерского клуба. Для дирижера освободили стул рядом с Тони, капрал-официант принес полный бокал портвейна. Дирижер, потный, краснолицый, по мнению Гая, походил на человека из артистической среды еще меньше Болтуна Корнера.

Президент ударил молоточком. Все встали.

– Здоровье почетного шефа нашего полка, русской Великой княгини Елены.

– Боже, храни Великую княгиню.

Сия престарелая леди жила в Ницце, в крохотной комнатке, однако алебардщики продолжали пить за ее здоровье, памятуя о том, как в 1902 году Елена, юная и прекрасная, милостиво согласилась принять титул почетного шефа.

Меж свечей поплыли колечки дыма. Явился табачный рожок, точнее рог, массивный, оснащенный миниатюрными серебряными ложечкой, молоточком и щеточкой. Эти приспособления следовало использовать в строгом порядке. Нарушителю грозил штраф в полкроны. Гай принялся объяснять племяннику тонкости табачного священнодействия.

– Вот скажи, Тони, у вас в полку есть что-нибудь подобное?

– Нет, у нас куда скромнее. Я под впечатлением.

– Я тоже, – сознался Гай.

Из столовой каждый выходил в меру навеселе; каждый, кроме Болтуна Корнера. Дикарь, вопреки происхождению из духовенства, Корнер не устоял перед соблазнами цивилизованного мира и был уведен в неизвестном направлении. Если бы Гай гнался за всеобщим признанием (а по мнению Эпторпа, он гнался), ему самое время было бы торжествовать победу. Но Гай ничего не торжествовал, а просто чувствовал чистый, невинный восторг от вечеринки в целом.

В буфетной имел место импровизированный концерт. Майор Тиккеридж, по простодушию, разразился неприличной сценкой под названием «Однорукий флейтист», весьма популярной у алебардщиков и новой для Гая; сценка имела успех. Серебряные кубки, обычно пенящиеся пивом, сегодня пенились шампанским; вскорости Гай самого себя застукал за иезуитским допросом капеллана.

– Вы ведь не можете не согласиться, что сверхъестественный порядок – это не довесок к порядку естественному вроде музыки или живописи, назначение которых – сделать повседневную жизнь сравнительно сносной? Сверхъестественный порядок и есть жизнь. Сверхъестественное и есть реальность, а то, что мы называем реальностью, на самом деле только тень, игра воображения, галлюцинация. Разве не так, падре?

– Ну, в известной степени… – мямлил капеллан.

– Нет, вы не поняли. Дайте иначе объясню…

Капелланова улыбка оформилась, еще когда Тиккеридж взялся представлять однорукого флейтиста, – так улыбается канатоходец, чтобы скрыть страх и отвращение к толпе.

Начальник штаба затеял футбол с мусорной корзиной. С футбола плавно перешли на регби. Корзина оказалась у Леонарда. Ее перехватили, Леонард был повален на пол. Образовалась куча-мала. Эпторп не замедлил к ней приплюсоваться. Гай последовал его примеру. Прочие тоже не заставили себя долго ждать. В колене у Гая что-то хрустнуло. Затем его нокаутировали, и несколько секунд Гай не мог шевельнуться. Новоиспеченные офицеры вставали, отряхивались, дышали тяжело, утирали пот, трунили друг над другом. Колено ныло, тупо, но сильно.

– Дядя, что с ногой?

– Пустяки.

Отдали приказ расходиться. Тони повел Гая под руку.

– Надеюсь, Тони, тебе не было скучно?

– Чудесный вечер. Лучшего и желать нельзя. Может, доктора вызвать?

– Не надо, к утру пройдет. Подумаешь, ушиб.

Однако утром, очнувшись от глубокого сна, Гай обнаружил, что колено сильно распухло. Встать на ногу не представлялось возможным.

4

Тони собрался к родителям. Гай ехал с ним, как и договаривались. В доме Бокс-Бендеров он четыре дня провалялся с туго забинтованной ногой. В сочельник Гая транспортировали на мессу, затем доставили обратно в библиотеку, на диван. Тони встретили вяло. Декорации были те же – ящики с хеттскими табличками да импровизированные кровати, – но драматизм отсутствовал. Гай, успевший привыкнуть к вольготной казарменной жизни, теперь чувствовал себя словно в загоне, потому сразу после Дня подарков вместе с зятем вернулся в Лондон и остаток отпуска провел в гостинице.

Много позже Гай понял: это вынужденное лежание с забинтованной ногой – суть медовый месяц, последний аккорд в церемонии его бракосочетания с Королевским полком алебардщиков. Блаженное время! Отношения молодых супругов не отяжелели от быта, затяжной верности, болезненной привязанности и совместно нажитой собственности, рой же мелких, но оттого не менее прискорбных открытий, заготовленных Гименеем, как то: привычка, скука, взаимное битье розовых очков – не успел уплощить большой любви и даже не виден пока на горизонте. Сладко было просыпаться и валяться в постели (призрак Полка алебардщиков нежился подле); сладко было звонить в колокольчик и знать: невидимка-новобрачная все устроит, обо всем позаботится.

Лондон пока не растерял роскоши мирного времени. Этого города Гай чурался всю сознательную жизнь, историю его считал гнусной, колорит – серым. И вот теперь Лондон предстал Гаю в новом свете, как столица, как королевская резиденция. Гай изменился. Он хромал по лондонским улицам, и видел то, чего раньше не замечал, и чувствовал то, к чему раньше сердце было глухо.

Клуб «Беллами», помнившийся Гаю укромными столиками, за которыми он строчил прошения, нынче показался заведением с непринужденною обстановкой и текучкой у барной стойки. Гай пил много и с готовностью, с готовностью говорил «Ваше здоровье» и «Будем!» и не рефлектировал, видя, что фразы эти вызывают у знакомых разные степени замешательства.

Однажды вечером Гай пошел в театр, и вдруг за спиной у него раздался голос:

– О вещая моя душа! Мой дядя?[13]

Гай подпрыгнул и прямо за собой увидел Фрэнка де Сузу. Де Суза был в штатском; впрочем, среди самих штатских тогда ходило экзотическое словечко, специально для обозначения военных на отдыхе – «муфтий». Действительно, де Суза оделся с претензией на экзотику – коричневый костюм, зеленая шелковая сорочка, оранжевый галстук. Подле де Сузы сидела молодая особа. В полку Гай почти не общался с ним, знал только, что смуглый темноволосый де Суза – замкнутый, организованный молодой человек со специфическим чувством юмора. Гаю помнилось также, что у де Сузы в Лондоне девушка и он ездит к ней на выходные.

– Пэт, познакомься – это мой дядя Краучбек.

Девушка натянула улыбку и съязвила:

– Что, обязательно из всего спектакль устраивать?

– Вам здесь нравится? – спросил Гай. Смотрели так называемое откровенное шоу.

– Ничего.

Гай находил шоу в высшей степени жизнеутверждающим.

– Вы все время в Лондоне были?

– У меня квартира на Эрл-Корт, – встряла девушка. – Он живет со мной.

– Славно, должно быть, – заметил Гай.

– Ничего, – подтвердила девушка.

Разговор был прерван возвращением соседей из бара и поднятием занавеса. Второе действие Гаю понравилось значительно меньше – он буквально спиной ощущал присутствие мрачной парочки. Представление кончилось.

– Не хотите ли со мной поужинать? – предложил Гай.

– Мы отсюда идем в кафе, – отвечала девушка.

– Это далеко?

– «Кафе Рояль», – пояснил Фрэнк. – Пойдем с нами, дядя.

– Джейн сказала, они с Константом будут нас ждать, – возразила девушка.

– Знаю я их: не будут, – заверил Фрэнк.

– Пойдемте – я вас устрицами угощу, – настаивал Гай. – Тут близко, в соседнем доме.

– Терпеть не могу устриц, – отрезала девушка.

– Мы, пожалуй, воздержимся. Спасибо, – произнес Фрэнк.

– Ну, тогда до скорой встречи.

– У Филипп[14], – уточнил Фрэнк.

– Господи, ну сколько можно, – скривилась девушка.

В последний свой свободный вечер, в канун Нового года, после ужина Гай направился в «Беллами», где завис возле барной стойки. Обернулся на фразу: «Привет, Томми! Ну как ты там, в штабе? Геморрой еще не нажил?» – и увидел майора Колдстримского полка.