Ивайло Петров – Нонкина любовь (страница 11)

Крепко держала в руках Пинтезиха дочерей, и так и росли они под ее строгим и суровым надзором. Но Петра ей было труднее обуздать — к нему она питала особую слабость. С детства был он своенравным и упрямым, случалось, не слушался матери, делал, что вздумается. А когда его бранили, он только смотрел исподлобья, как упрямый бычок, и молчал. Вылитый отец! Но как стал взрослым парнем, остепенился и забыл мальчишеские проделки. Занялся делом, ходил всегда опрятным, чистым. Стал похож на отца в молодости — стройный, ловкий, но не такой молчаливый, как тот, людей не чуждался, на собрания, вечеринки, кружки — всюду поспевал. Люди его уважали, и девушки заглядывались. Пинтезиха гордилась сыном, не могла на него нарадоваться, старалась во всем угодить ему. Никогда на нем ни одной заплатки не было. Как только износится рубашка или фуфайка, она, хоть из-под земли денег достанет, но купит ему обновку, принарядит его. Когда Петр служил на границе, мать ночи напролет не спала. Все мысли ее были с ним. Кто-то ему постирает? Есть ли у него сухие портянки? Тепло ли одет? Ведь граница это, все может случиться! Каждый месяц посылала ему посылки с одеждой и продуктами, чтобы все у него было, чтоб ни в чем не терпел недостатка. Наконец он вернулся из армии, и материнское сердце успокоилось. Начал работать в кооперативе, вскоре его бригадиром поставили. И тут, на отцовских хлебах, стал хорошеть со дня на день. Раньше, до службы, был он худой-худой, ключицы вперед торчали, и жилистый какой-то, а теперь поправился, окреп, — таким молодцом стал, что, как говорится, камень сожмет — вода потечет. Пинтезихе хотелось женить его на самой красивой и расторопной девушке. Она давно уже знала, что у Петра было что-то с Марийкой, еще когда он служил в армии. Ей сказала сама Тодориха, Марийкина мать, подруга с самого детства. Обе были из одного села, вместе росли, а потом и на посиделки ходить вместе стали — жили рядом, один плетень разделял их дворы. Но еще больше их сблизило то, что обе полюбили парней из других сел. В те времена Пинтезу и Тодору Кутеву не раз приходилось отмахать по десять километров, чтобы попасть к ним на посиделки. А после их ухода Стефана и Велика ложились вместе спать и поверяли друг другу свои любовные тайны, делились девичьими волнениями. Они Не могли заснуть допоздна от страха — как бы односельчане не свернули шеи их молодцам. Но Пинтез и Тодор Кутев были парни смелые и сильные. Ходили они с острыми ножами и револьверами за поясом, и никто не решался их тронуть.

Случилось так, что Велика и Стефана венчались в один и тот же день. В первые годы после замужества они продолжали, как и прежде, ходить на гулянки и посиделки. Но потом, когда пошли дети и повалили со всех сторон семейные заботы, они прочно засели по домам, изменились, постарели. Велика пополнела, в волосах у нее скоро появилась седина. Пинтезиха оставалась такой же худощавой и проворной, как в молодые годы, но уже была не так разговорчива и весела. Муж ее оказался человеком строгим и скупым на слова, а от него и она научилась разговаривать с людьми поменьше, держаться от них в стороне, стала гордиться. Она судила о соседках по чистоте и порядку в их доме, в каждой находила какие-нибудь недостатки, смеялась над ними, ни с кем не сходилась близко. Только Велику она уважала и по-прежнему была с ней в дружбе. Когда у Пинтезихи случалось дело в том конце села, она каждый раз забегала к приятельнице, и всегда ей было приятно смотреть, как у них чисто и прибрано. Велика была все такой же расторопной и ловкой, какой ее помнила Пинтезиха с молодых лет. И дочка пошла в мать — домовитая, опрятная, нарядная, как куколка. Она сама себе шила, и все девушки в селе старались подражать ей. Глядя на нее, такую белолицую и румяную, говорливую и приветливую, Пинтезиха думала о сыне: «Вот бы такую жену нашему Петру. И с лица хороша, и свекрови угодит».

Однажды ходили они с Великой на кладбище справлять поминки по умершим своим детям. Прощаясь, Велика спросила:

— А что, нет весточки от Петра?

— Третьего дня было письмо.

Велика слегка покраснела, приложила руку к губам и сказала:

— Хоть бы уж скорее он возвращался, может сватами будем.

— Дай боже, — ответила Пинтезиха.

— Как погляжу я, есть что-то у молодых, ну датам видно будет.

— Кто его знает, наш-то очень скрытный, о таком никогда и не обмолвится дома.

— Да и моя не лучше, но я кое-что проведала. Чуть не каждую неделю приходят письма. Спрашиваю: «От кого ж ты письма все получаешь?» Молчит. Подговорила почтальона Кынчо передавать ей прямо в руки. Читает их потихоньку и прячет куда-то. Во-от, но раз ее не было дома, и Кынчо дал письмо мне. Взяла я, спрятала за пазуху и говорю: «Если скажешь от кого письмо, дам тебе его, а не то брошу в печку. И еще скажи на милость, чего ради ты от матери таишься?» Просила она меня, просила, краской вся заливалась и, наконец, сказала: «от Петра». Так вот, как ты говоришь, Стефана, дай боже, чтобы вышло дело.

Пинтезиха обрадовалась, но ничего не сказала. С тех пор, вот уже полтора года, как она ни ногой к Кутевым. Не хотела, чтобы ни они, ни кто другой подумал, что она сама выбирает жену для сына. Пускай дело само собой сделается, а как придет время, они и сватов пошлют — все, как полагается.

Когда Петр возвращался с посиделок поздно ночью, Пинтезиха была спокойна — знала, что он у Марийки. С тайной радостью думала она о том дне, когда Петр женится и приведет ей такую сноху, по сердцу. «Когда придет время жену выбрать, — говорила она, — нужно сначала на мать поглядеть. Ведь дочь в ее годы станет такой же! Бывает, что в девушках все у них как следует, а к старости иначе: распустятся, за порядком не смотрят, и в дом войти противно. Мне такой не нужно». Она не делилась этими мыслями ни с Петром, ни со своим стариком — оба они были горячи и уж, наверное, не похвалили бы ее за то, что она сама сватать начала.

Потому-то Пинтезиха и огорчилась так, узнав, что Петр тайно встречается с Нонкой Колевой. И это в награду за ее материнскую любовь — не посоветоваться с ней, не попросить благословения, не сказать, кого в дом приведет ей в помощницы. Но она любила Петра, не могла на него сердиться и во всем обвиняла Нонку. Это она его заманила. Путалась со свинопасом Калинко, а когда он ее бросил, стала Петру на шею вешаться. Но не бывать этому, не бывать!

Кухонная дверь открылась. Вошел Петр, нащупал на стене выключатель и зажег лампу.

— Мама, ты что не спишь? — удивился он, увидев, что мать сидит в темноте. — Что ж ты лампу-то не зажжешь?

— А зачем зря жечь электричество? Думала отца подождать, — сказала Пинтезиха, вставая. — Ну, а ты где был до сих пор?

— На собрании.

— Какое там собрание ночью? — она посмотрела на будильник. Было ровно двенадцать.

— Собрание, как собрание. Мало ли о чем нужно поговорить на собрании! Дай мне поесть, умираю с голоду.

Петр вышел во двор, и сразу же послышался плеск воды в умывальнике возле дома. Вскоре он вернулся с мокрыми руками, вытер их полотенцем и сел за стол. Нетерпеливо барабаня пальцами, следил за тем, как мать накладывает ему тарелку, и сразу же стал жадно есть, так набивая рот, что его смуглые щеки раздувались.

— Ты уже поужинала, мама? — спросил он с полным ртом.

— Поела, поела, — ответила Пинтезиха и села против него.

— Так чего ж ты не ложишься? Отец, как намелет муки, придет, тебе незачем его ждать.

— Не спится мне. Подожду еще немножко, да и со стола убрать нужно.

Сказав это, она потупилась и надулась. Лицо ее побледнело, губы вздрагивали. Петру показалось, что она сердится на что-то, но он сразу забыл об этом и задумался о Нонке. В этот вечер он не смог пойти к ней, а она-то, наверно, ждала его! И совсем забыв, что мать сидит против него, он продолжал думать о Нонке, об их вчерашнем свидании у речки. А мать глаз с него не спускала, следила за каждым его движением, огорчалась, что мало ест, и старалась по выражению лица узнать, о чем он думает. Вот, сказал, что голоден, а проглотил пять кусочков и перестал.

— Что ж ты не ешь? — спросила она.

— Как не ем? — опомнился Петр и потянулся к тарелке.

— Не ешь, конечно, а думаешь о чем-то. О чем это?

Петр взглянул на мать, и опять ее лицо показалось ему очень бледным и уставшим и еще более сухеньким, чем обыкновенно.

— Мама, уж не больна ли ты? У тебя что-то вид плохой…

— Да хоть и умру, никто плакать не будет. Теперь я уже никому не нужна, — сказала она тихим, жалобным голосом и с отчаянием покачала головой.

Петр положил вилку и отодвинулся от стола.

— Что ты говоришь? Как это, никому не нужна?

— А вот так. Высмотрела вас, вырастила, а теперь только помехой буду. Ты не сегодня, завтра вздумаешь жениться, о матери и думать забудешь, о жене все только. Мать нужна до поры, до времени, потом она станет плохой и чужой.

— Ну, так тогда я никогда не женюсь, мама! — засмеялся Петр и, чтобы развеселить ее, начал шутить: — Не женюсь, не женюсь! Да чтобы ради какой-то там жены, бросил я родную матушку — что ты!

— Да ты уже женился, — сухо прервала его Пинтезиха и снова потупилась. — Хорошую жену выбрал, нечего сказать. Матери и отцу в награду за то, что выкормили, высмотрели, — она закрыла лицо руками и заплакала.