ИванШи – Криптосомния. Книга первая (страница 2)

Казалось, в хаосе превращений не было никакой логики. Но, присмотревшись, можно было бы заметить, что мутации зависят от психотипа и генетических особенностей: леденящие щупальца рвались наружу у тех, кто подавлял агрессию; плазменные разряды – у поглощенных работой и стрессом обитателей небоскребов; а новые органы чувств – у людей глубоко духовных, чей разум искал точку опоры в рушащемся мире. «Эхо» не просто ломало – оно выворачивало наружу самое сокровенное, делая внутреннее внешним, превращая метафоры в ужасающую физику.

Последние звуки старого мира угасали постепенно, слой за слоем, словно с мироздания снимали звуковую дорожку. Сначала погасли экраны смартфонов. Не просто погасли – они обратились в черные прямоугольники, холодные и безжизненные, как выжженная земля. Последние сообщения, фотографии близких, – все растворилось в цифровом небытии. Тишина начала свой путь с ладоней людей, сжавших мертвое стекло.

Затем умолкли двигатели. Машины, застывшие в вечных пробках на улицах городов, разом затихли. Рев моторов, клаксоны, скрежет тормозов – все сменилось оглушительной тишиной, нарушаемой лишь треском остывающего металла. Дороги превратились в металлические кладбища, где под проливным дождем пепла медленно умирали последние следы технологической эпохи.

Потом отключилось электричество. Города погрузились во тьму, более глубокую, чем любая ночь. Неоновые вывески, свет окон, мерцание экранов – все исчезло в единый миг. Только отсветы пожаров на низких облаках освещали руины цивилизации, придавая апокалипсису зловещее театральное освещение.

И наконец, наступила самая страшная тишина – тишина разорванных эфиров. Ни радио с безумными призывами, ни телевидения с последними новостями, ни спутниковой связи, связывавшей континенты. Эфир умер. Человечество, еще минуту назад связанное в единый цифровой организм, распалось на миллиарды изолированных клеток.

Теперь мир наполняли только первобытные звуки: отдаленные крики, доносившиеся из— за горизонта; вой ветра в пустых глазницах небоскребов; треск рушащихся конструкций. И под всем этим – нарастающий, едва уловимый, но всепроникающий гул «Эха Сна». Это был звук, который ощущался не ушами, а самой душой, вибрация, исходившая из самой ткани пространства— времени, напоминание о том, что новый хозяин реальности пробудился.

Шествие обезумевших

Тень от виадука была короткой и злой, словно сама земля не хотела давать приюта. Дмитрий стоял, прислонившись к раскалённому боку своего «Вольво», и смотрел на море металла, в котором он застрял уже третий час. Еще три часа до вылета в Сочи. Всего три часа, отделявших его от Лиды и дочки, уехавших отдохнуть неделей раньше. Теперь эти часы превратились в вечность. Пробка на выезде из мегаполиса. Вечная, бессмысленная, знакомая до тошноты. Но сегодня в знакомый ритуал ожидания вплелась незнакомая нота. Ветер доносил не только запах выхлопных газов и раскаленного асфальта, но и далекий, тревожный, многоголосый гул сирен, который не умолкал, а лишь нарастал, словно сходил с ума весь город разом. Что— то было не так. Слишком много сирен.

Он полез в кабину за бутылкой теплой воды, и в этот момент рация, обычно бубнящая скучными голосами диспетчеров, захрипела, взвыла и выдавила из себя не слова, а нечленораздельный, животный вопль, полный такой запредельной боли и ужаса, что Дмитрий вздрогнул и чуть не уронил бутылку. Вопль оборвался оглушительным треском помех. По волне эфира, как заразная чума, прокатилась паника.

«…в небе! Глаз! Огромный… смотрит…»

«…они не люди! Не подходи… А— а— а— а— а!»

«…повсюду! Бегите! Бегите отсю…»

Он высунулся из окна, сердце заколотилось, где— то в горле. Впереди, за несколько сотен метров, в эпицентре пробки, что— то вспыхнуло. Не взрыв бензобака с огненным шаром и дымом, а ослепительно— белая, холодная вспышка, будто сработала гигантская фотовспышка. Когда пятна перед глазами рассеялись, Дмитрий увидел, что на месте микроавтобуса остался лишь оплавленный, дымящийся остов, больше похожий на абстрактную скульптуру. Тишина, наступившая на секунду, была оглушительнее любого взрыва. А потом ее разорвал первый крик. И за ним – второй, третий, десятый. Леденящий душу хор паники.

Двери машин вокруг стали распахиваться с судорожным лязгом. Люди выскакивали наружу, не в силах больше выносить это ожидание в металлических коробках, ставших ловушками. Одни в слепой панике бежали куда— то, вперед или назад, не разбирая дороги. Другие, подняв головы к багровеющему, неестественному небу, застывали как вкопанные, их рты беззвучно открывались в немом крике. Прямо перед ним, какой— то мужчина в дорогом деловом костюме, с лицом, искаженным не злобой, а чистым, нечеловеческим безумием, с разбегу начал бить кулаком по стеклу иномарки, за рулем которой сидела женщина, прижимающая к себе двух детей.

– Вывези! Вывези нас! – хрипел он, и костяшки его пальцев были разбиты в кровь. Стекло, усыпанное звездочками трещин, с позорным хрустом поддалось.

И тогда Дмитрий увидел их. Они шли по обочине, двигаясь против потока машин, словно не замечая ни пробки, ни хаоса. Человек десять, может, пятнадцать. Их движения были неестественно синхронными, до жути плавными, как у марионеток, управляемых одной рукой. Они не бежали, не метались – они шествовали. И пели. Тихо, на одну ноту, бессмысленный, монотонный набор звуков, который был страшнее любого крика. В нем не было ни агрессии, ни отчаяния – лишь пустота, звенящая и бездонная. Их глаза были так же пусты и смотрели сквозь мир, сквозь людей, в какую— то свою, непостижимую реальность.

Толпа расступилась перед ними, замирая в ужасе. Шествие, не меняя ритма, приблизилось к застрявшему между грузовиками рейсовому автобусу. Из его окон доносился истошный плач ребенка. Один из «поющих», худой мужчина в разорванной куртке, повернул голову на звук. Он не стал бить стекло, не пытался вломиться. Он просто медленно, почти нежно, приложил к нему ладонь. Стекло не треснуло – оно побелело, покрылось густым инеем и с тихим, шелестящим вздохом рассыпалось в мелкую, сверкающую пыль, будто его стерли ластиком. Из автобуса донесся новый, уже не плач, а душераздирающий вопль ужаса, который тут же был подхвачен остальными пассажирами.

Дмитрий отшатнулся, ударившись спиной о кабину. Древний, спящий в нем инстинкт самосохранения проснулся и забил в набат, заглушая панику. Беги. Сейчас же. Беги!

Он рванулся к двери кабины, но было поздно. Шествие, закончив с автобусом, уже окружало его «Вольво». Пустые глаза уставились на него, не видя его, но ощущая. Их песня стала громче, физически давя на сознание, вытесняя мысли, заполняя все внутри. Дмитрий почувствовал, как его собственная воля тает, как сахар в горячем чае. Мысль «сопротивляться» стала абстрактной и далекой. Ему захотелось… подчиниться. Присоединиться к этому жуткому, гипнотическому хору. Открыть дверь. Сделать шаг навстречу…

Резкий, металлический скрежет сзади, похожий на крик умирающего титана, заставил его обернуться. Огромный грузовик с рефрижератором, пытаясь развернуться, смял несколько легковушек, скрутив их в металлический узел. Водитель, его лицо было залито кровью из рассеченной брови, отчаянно крутил баранку, его собственный крик ярости и отчаяния на секунду разорвал гипнотическую песню.

Этого было достаточно. Дмитрий, как во сне, вскочил в кабину, захлопнул дверь и, не думая, не глядя в зеркала, до упора вдавил педаль газа в пол. «Вольво» рыкнул, сминая бампер впереди стоящей машины, съехал на обочину и рванул вперед по узкому коридору между оцепеневшими людьми и брошенными автомобилями. В зеркале заднего вида он видел, как шествие, не ускоряясь, не проявляя ни гнева, ни интереса, продолжает свой путь. А водитель рефрижератора, выбравшись из кабины, застывает на месте, его руки медленно поднимаются, а рот открывается, чтобы издать ту самую, жуткую, одну— единственную ноту, сливаясь с хором.

Дмитрий не оглядывался больше. Он мчался по обочине, объезжая брошенные машины и бегущих в панике людей, не разбирая дороги. Его мир сузился до полосы грязного асфальта, мелькающих огней аварийки и одного, выжженного в мозгу приказа: «Прочь из города».

Осада в супермаркете

Воздух в «Мегамарте» был густым и спёртым, смердящим коктейлем из пота, страха и сладковатого, тошнотворного духа портящегося мяса и молока из размороженных холодильников. Мария, бывшая учительница литературы, сидела на коробках с памперсами, вцепившись пальцами в картон, и смотрела на главный вход. Стеклянные двери, когда— то прозрачные и гостеприимные, теперь были завалены стеллажами, кассовыми аппаратами и трупами морозильных камер, превратившись в хлипкий, но единственный барьер между ними и внешним миром. Их было человек двадцать – случайное сборище душ, выброшенных катастрофой на этот пустынный остров консьюмеризма. Студент Артём с перемотанной грязной тряпкой рукой, супруги— пенсионеры, молча сидевшие у витрины с игрушками, молодая, испуганная до оцепенения мать с двумя детьми, охранник магазина Вадим – единственный, у кого было оружие (электрошокер и толстая дубинка), и еще несколько таких же, как она, растерянных людей.

Первые часы были самыми страшными, потому что были наполнены не только ужасом, но и надеждой, которая умирала медленно и мучительно. Они всем скоплением, прижавшись к стеклу, видели, как на парковке женщина в розовом спортивном костюме, словно заведенная, начала биться головой о асфальт, снова и снова, с мокрым, прихлебывающим звуком, пока ее череп не превратился в кровавую, бесформенную массу. Потом увидели, как мужчина, отчаянно дергавший ручку двери своей «Тойоты», внезапно замер, из его рта, ушей и глаз вырвался поток синего, холодного пламени, и он рухнул, обугленный, испуская запах жженого волоса и озона. А потом пришли «они». Они бесцельно бродили по стоянке, натыкаясь на машины, словно слепые котята, и издавали тот самый, монотонный, низкочастотный гул, который вибрировал в костях и сводил с ума.