Иванн Черняев – Шелковичные чернила (страница 1)
Шелковичные чернила
Иванн Аристархович Черняев
© Иванн Аристархович Черняев, 2021
ISBN 978-5-0053-2908-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
НЕ МАРТИН ИДЕН
Как-то совершенно случайно в руках у меня оказалась подготовленная к изданию рукопись книги Иванна Черняева «Шелковичные чернила». Первая мысль, которая промелькнула у меня в голове, когда автор предложил мне с нею ознакомиться: «Как? Художественная проза?». И вы поймёте почему…
Я довольно внимательно прочитал рукопись и без обиняков высказал автору своё субъективное мнение, и он, не посчитав зазорным, попросил всё это оформить в виде текста и предоставить в качестве предисловия. Хотя не хочется выступать в роли камертона и портить читателю предвкушение чтения, но раз автор сам не против, я выскажусь. Как говорил один наш общий знакомый на собраниях в одном слишком одиозном горловском литературном объединении, перефразируя античного классика: «Иван мне друг, но истина дороже!»
Итак, Иванн (И. А.) Черняев, которого большинство донбасских читателей знает как Ивана Нечипорука, выпускает в свет сборник рассказов, который состоит из четырёх разделов. Сразу оговорюсь, что меня в этой ситуации так напрягло: стихотворец и публицист – выпускает книгу художественной прозы. Насколько она художественная – читатель сам оценит. Просто, если мне не изменяет память, не так давно в интервью московскому литературно-художественному журналу «Парус» Иван признавался, что опыт написания прозы у него есть, но нет чувства, что это его. Что произошло за эти полтора года? Может быть, сомнительный успех его публицистической книги «Круги по воде», которую он выпустил два года назад, подтолкнул его обратиться к прозе? Не будем задаваться такими вопросами, а примем как данность то, что человек, выпустивший в свет несколько поэтических и несколько публицистических книг, вдруг решается на новый шаг, пробует себя в прозаическом направлении. Проза стихотворцев – само собой явление в литературе частое. Иногда проза и поэзия у автора идут параллельно (Пушкин, Лермонтов, Пастернак, Клычков), иногда автор уходит от стихов и обращается к прозе (Щедрин, Катаев, Чёрный-Диденко, Платонов), реже случается наоборот, но бывает. Поэтому, когда автор обращается от одного литературного направления к другому, всё зависит от тонкого чувства текста, может ли автор сконцентрироваться на письме и не путать две стихии. А иногда и три (как в нашем случае, если взять во внимание то, что И. А. Черняев – это в первую очередь публицистическое альтер-эго Ивана). Но читая черняевскую прозу, мы видим, что нового Мартина Идена из него не получилось. Насколько он ушёл от поэзии и публицистики, искушённому читателю станет понятно буквально с первых рассказов. Не ушёл! Видит Бог, не ушёл. Как стреноженный конь, автор остался верным рабом и поэзии, и публицистики. Листая страницы книги, читатель увидит, как часто в художественном тексте мелькают то назойливо-поэтические образы, то канцеляристски-сухие публицистические фразы, и ему не всегда удаётся придерживаться золотой середины, будь то пролетарские зарисовки, или окололитературные, не хватает им какой-то полноты. Хотя, можно вспомнить, что ответил Гребенщикову Константин Кинчев на обвинение в своей плоскости: «Может я и картонный герой, но я принимаю бой!». Может и наш герой пытается циклом этих произведений, что-то доказать себе, взять какую-то определённую планку? Хотя его последние более эссеистические, нежели худо-жественные тексты из раздела «От себя к себе» заслуживают похвалы, но и тут он не ушёл от какого-то определённого, едва уловимого алгоритма, который наполняет отдельные произведения вторичностью повествования. Хотя ключ, к некоторым кодировкам прозы, читатель, который дойдёт до конца, обнаружит именно в этих автобиографических зарисовках.
В принципе, не скрою, что всё написанное автором меня увлекло, и в кое-каких героях я узнавал наших общих знакомых, даже пытался разгадывать его географические ребусы, так как он в своих произведениях почему-то старательно уходит от реальных топонимов, и, тем не менее, в Изотовске, Никитовке, Комсомольске, а уж тем более в Горловатой, видно Горловку, а в Рутченковске смело можно узнать Донецк, в Немышлянске – Харьков и тп. Интересно и то, что практически в каждом произведении автор заведомо использует ключевые реминисценции, парафразы и аллюзии, вживляя их в тело текста, довольно интересная фишка, и я думаю, читатель согласится со мной, довольно удачная, хотя не всегда заметная, именно поэтому такие вставки он выделяет в теле текста курсивом. При дотошном изучении материала можно увидеть отсылки к произведениям Булгакова и Пушкина (Белкина), Чапека и Гофмана, Приставкина и даже Башлачёва… Кстати, если присмотреться к названиям разделов, опять же можно увидеть отсылку к Карелу Чапеку, помните его «Рассказы из одного кармана» и «Рассказы из другого кармана», скорее всего это дань литературному кумиру.
Я понимаю, что первые три раздела —это отнюдь не автобиографическая проза, и тем не менее, что-то до боли знакомое в произведениях присутствует, но… Но меня-то всё это увлекло лишь потому, что я знаю автора и мне разгадывать эти ребусы занимательно. А вот будет ли это интересно стороннему наблюдателю, смогут ли читатели пропустить прозу Иванна через себя – вопрос открытый…
Подведу итог: раз уж автор решил дать этой книге жизнь, пусть будет так, что касается моего мнения, автору не стоит зацикливаться на прозе. Я не уверен, что мне захочется увидеть спустя определённое время новую прозаическую книгу Ивана (Иванна Черняева). Надеюсь, что автор, выпустив это издание, наиграется в прозаика, так сказать – выпустит пар, и благополучно забудет об этом. Пусть уж лучше выходят поэтические книги Нечипорука с завидной регулярностью. Не зря ведь он чувствовал, что проза – это не его. Предчувствия его не обманывали. Хотя, может я не прав? Если вы готовы высказать своё мнение, я согласен его выслушать: tzzalko@yandex.by
С наилучшими побуждениями, М. Скальд
РАССКАЗЫ ИЗ КАРМАНА ПЫЛЬНОЙ РОБЫ
УСКОРЕНИЕ ПО-ЧУМАЦКИ
Виктору Гончаруку
Не помажешь – не поедешь.
(Народная мудрость)
Семья моего деда была одной из первых трудовых династий рабочего посёлка Гольма. Его отец был родом из курских крестьян. Получается, что мой прадед через двадцать лет после отмены крепостного права оказался без земельного надела, так как из-за двух неурожайных лет раздал всю свою землю за долги. И тогда он отправился на земли Новороссии колонизировать степные чернозёмы, к троюродному брату, который осел в Херсонской губернии в районе Великой Лепетихи. Но до желанной землицы он не добрался, потому что в первую же зиму застрял на угольном руднике Корсуньская копь, который располагался недалеко от села Железное. Хотел подзаработать перед переездом на новые земли, да затянула его шахта. Поначалу работал коногоном, а потом, погнался за жирной копейкой и стал работать проходчиком. Сперва ютился в казарме, потом выписал жену с детьми и вырыл себе просторную землянку в районе 13-й линии посёлка, где и жили, и детей растили, и мечтали о лучшей доле. А когда спустя пятнадцать лет лишился в шахте трёх пальцев на правой руке, переселился на Государево-Байрацкие доломитные карьеры господина Глебова работать возчиком, но помер через два года, а его место занял сын, то есть мой дед.
В те времена на месте посёлка стояло всего несколько хаток, утопающих в вишнёвых садах, расположенных вокруг карьеров и строящегося заводика по обжигу доломита, да пара бараков, один из которых называли балаганный, а другой коморный. А вокруг бескрайняя степь – Дикое Поле. Но уже тогда от завода до Никитовки через живописную степь была проложена мощённая камнем дорога, чтобы в непогоду бездорожье не могло помешать доставке доломитной продукции на станцию. Степь в ту пору была малообжитой и полудикой, поэтому пятиверстовая мостовая, ведущая сквозь густые ароматные травы, из которых голубыми глазёнками выглядывали цветы петрова-батога, была почти чудом.
Но, несмотря на красоту бескрайних полей, когда приходила жара, путешествие от Гольмы до Никитовки становилось невыносимо утомительным. Ни единого деревца, ни единого кусточка, чтобы путнику в знойный день передохнуть от одуряющей жары, и лишь на многие вёрсты безлюдная степь. Изредка ленивая тучная серая цапля, вяло махая крылами, пролетит над выгоревшей степью в сторону Бахмутки, или грозный хозяин здешних мест, красавец-коршун зависнет крестом в нежно-лазоревом беззвучном небе, ни посвиста увальня-байбака, ни писка птиц в траве не услышишь, пока гордый властелин донецкого неба задумчиво парит над степью.
Дед мой шесть дней в неделю возил в Никитовку сырой доломит с гольмовских карьеров, а в воскресенье либо занимался хозяйством, либо пару раз в месяц запрягал в опостылевшую повозку двух рябых волов и тащился на привокзальный рынок за провизией, так как в будние дни рынок был малолюдным, а цены вдвое выше.
Как-то одним воскресным июльским утром дед, встав до восхода солнца, запряг волов и отправился на рынок. Дорога по утренней, ещё дышащей ночной прохладой степи, – одно удовольствие: в лазурном небе уже пели жаворонки, слышен был писк перепелиного выводка да дурашливый посвист байбаков, выглядывавших из травы, как половецкие каменные бабы. Несмотря на то, что безрессорный воз по брусчатке тарахтел и взвизгивал при малейшем движении, дед по старой привычке не придавал этому значения, сосредоточившись на полудиких красотах родного Бахмутского уезда. Травы горели на солнце жемчужинами росы, и свежий ветер благословлял путника нежной прохладой. И потому, наслаждаясь чудесным видом утреннего пейзажа, дед не заметил, как очутился в Никитовке.