Иван Жуков – Фадеев (страница 37)

Панферов, человек по-крестьянски разумный, равнодушный ко всякого рода теоретическим построениям и абстракциям, откликается на выступление Фадеева такими словами:

«С Фадеевым вы нас никаким кипятком не разольете. «Разгром» является основным нашим произведением, на котором мы учимся».

Горьковская черта, дух Горького — собирателя творческих сил — впитывался молодым Фадеевым. В нем всегда жила эта редкая для художника способность, — не утрачивая чувства своего пути, своего метода и стиля, ценить и то талантливое, что противоречило его литературному вкусу. Это не подавляло, а обогащало, развивало, совершенствовало его личный вкус. Он умел восхищаться тем, что рождено под знаком таланта: «…диапазон моего «принятия» — например, и Шолохов и Олеша — меня иногда просто пугает», — писал он.

23 апреля 1932 года опубликовано постановление ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций». Ликвидирована РАПП — Российская ассоциация пролетарских писателей. Фадеев из Башкирии возвращается в Москву.

Несколько месяцев, проведенных вдали от столицы, позволяют предположить, что Фадеев не мог знать о готовящемся партийном решении. Суть в том, что партийные документы такого переломного значения готовились тогда в строгой тайне, ограниченным кругом ответственных людей. Из литераторов о готовящемся решении, возможно, знал только А. М. Горький.

Через несколько дней после публикации постановления группа известных писателей собралась на московской квартире Алексея Максимовича. У всех возбужденно-радостные лица. Из Ленинграда приехали Н. С. Тихонов, А. Н. Толстой; не успев, так сказать, стряхнуть дорожную пыль, пришел Фадеев. Здесь же Лев Никулин, Петр Павленко, Михаил Слонимский, критик Владимир Ермилов и другие. Отныне Горький берет «бразды правления» в свои строгие, рабочие руки.

Историки литературы упрекнут Фадеева в том, что до этого постановления писатель никогда не ставил вопрос о ликвидации РАПП, не предусмотрел ее роспуск. Но мог ли он это сделать? Может быть, как никто из писателей страны, он изнутри знал все недостатки рапповского указующего стиля: перегруженность заседательской суетой, беспощадность приговоров и оценок. И все же вопроса о том, быть или не быть РАПП, назвавшей себя пролетарской литературной организацией, и бывшей таковой по своему массовому, качественному составу, у Фадеева не возникало. Совершенствовать стиль, ломать всяческие преграды на творческом пути, идти навстречу таланту — да. Он чаще всего так и поступал, обнаруживая поразительный, почти безошибочный эстетический вкус.

После опубликования постановления начиналась подготовка к первому писательскому съезду страны. В апрельском номере журнала «Красная новь» были напечатаны новые главы второй части романа «Последний из удэге» — итог работы Фадеева в Сочи и Уфе. Рецензент «Литературной газеты» писал, что «внимательное изучение уже напечатанных глав дает основание говорить о творческом росте т. Фадеева как художника…». В мае вышла монография Софьи Нельс о писателе. Она называлась «Творчество А. А. Фадеева» и адресовалась учителям школ.

В «Литературной газете» напечатан репортаж о беседе А. М. Горького с турецкими литераторами.

«— Комрад Горький, — обратился к писателю переводчик и журналист Валля Нуретин, — я говорю по-русски, правда, не свободно, но понимаю прекрасно и при своих переводах пользуюсь всегда подлинниками, что вы считаете необходимым перевести из ваших произведений?

— Мне кажется, достойны перевода следующие произведения: «Вступление» Юрия Германа, «Барсуки» и «Соть» Леонова, «Бронепоезд» Вс. Иванова, а также некоторые его рассказы, «Разгром» Фадеева и его «Последний из удэге».

— Скажите, а как вы смотрите на Илью Эренбурга? — перебивает Горького кто-то из присутствующих турецких гостей.

— Видите ли, — замечает Горький, — я Илью Эренбурга не очень люблю. Его произведения носят слишком авантюрный характер. Слишком сильно в них иностранное влияние этого жанра. Нет, нет, я совсем не поклонник Эренбурга. А вот я вам еще советую перевести «Ледолом» Горбунова, «Рассказ о великом плане» Ильина… Затем — «Тайга» Пасынкова, «Тихий Дон» Шолохова…

Все это — вещи хорошие и дающие представление о современной советской литературе».

Газеты публиковали писательские отклики на постановление ЦК ВКП(б). Отчеты с писательских собраний. Они убеждали в том, что политическое лицо вчерашних попутчиков порой гораздо яснее, четче, чем у иных правоверных рапповцев. Читателей поражала органическая, некрикливая позиция известных писателей, советскость духа их выступлений.

Николай Тихонов: «Многие из нас долге сидели лицом к столу заседаний и спиной к творчеству. С этим недопустимым положением кончает постановление ЦК».

Михаил Слонимский: «Внутри новой организации сплотятся все подлинно советские писатели».

Леонид Леонов: «Разве мы с РАПП не к одной цели шли или перестали быть товарищами? Вчерашний день прошел, но он имеет право на существование. Основа постановления ЦК — перестройка рядов, которая бы содействовала созданию большой литературы…»

Михаил Козаков — автор книги «Крушение империи»: «На собрании московских писателей поэт Клычков говорил о том, что он, мол, раньше не мог свободно воспевать полет ласточки, а теперь ласточка может лететь куда она хочет…

Дана — думают эти люди — «всеобщая амнистия», классовая борьба в литературе устраняется, ласточка может лететь куда угодно…»

«Ласточка должна лететь в сторону социализма, — единодушно заявили писатели» — этой наивно социологической фразой заканчивался отчет о собрании московских писателей.

С февраля 1930 года Фадеев редактирует журнал «Красная новь». Вместе с Леонидом Леоновым, Всеволодом Ивановым.

Жена писателя Всеволода Иванова, актриса и переводчик Тамара Владимировна Иванова, вспоминала:

«Когда Фадеев был назначен редактором «Красной нови», он попросил меня устроить на нашей квартире «смычку» с попутчиками.

Это происходило в начале тридцатых годов (первая пятилетка), когда стало очень туго с продуктами и введены были карточки.

Фадеев организовал продовольственный заказ в каком-то специализированном магазине, и я поехала выкупать его с курьершей «Красной нови», но Фадеев знал меня как актрису Каширину, не был оповещен, что я по настоянию управдома и паспортиста (тогда еще и паспортизация проходила) стала Ивановой, и заказа мне не выдали: была длинная канитель, мы с курьершей ездили туда-сюда на извозчике (машин еще ни у кого во всем окружении не было), в результате задуманный горячий ужин не поспел к приходу гостей, а вино уже стояло на столе. Поэтому, а может, и не только поэтому, «смычка» проходила столь бурно (не помогло умиротворению страстей даже сольное: Луговской, Фадеев, Леонов — и общее хоровое пение), что к шапочному разбору сцепились Павленко с Лидиным (кто этому поверит из помнящих иронично-сдержанного Петра Андреевича и корректнейшего Владимира Германовича) и Фадеев с Пастернаком.

Это было скорее игрой, скорее шуточной стычкой, нежели настоящей ссорой.

Однако в результате ходила шутка, что, мол, вместо «смычки» попутчики проучили тех, кто их так окрестил.

Шутки шутками, а было ведь и не без обиды.

У Всеволода есть запись: «Высокомерие, с которым нам была дана кличка «попутчики», мне казалось тогда не странным, а почти естественным. Это происходило из глобального уважения моего к революции и из уверенности, что она не может совершать ошибок. Тогда казалось естественным, что рапповцы, которые говорили от имени пролетариата, только и могли выбрать ту станцию, до которой мы являлись им попутчиками.

…Эта кличка ныне забыта и кажется нам странной и почти непонятной. Между тем в те дни мы принимали ее с трепетом. Мы даже ждали иногда, когда же нас столкнут с поезда. От нас требовали, чтобы мы воспевали поезд, кондукторами и машинистами на котором были рапповцы. Я думаю, мы пели искренними голосами, но им, рапповцам, наше пение казалось недостаточным. А мы, восхищенные революцией, не замечали своего унизительного состояния.

…Я-то, положим, замечал. Но я считал себя в какой-то степени виноватым перед той абстрактно безгрешной и безошибочной революцией, которую якобы представляли рапповцы и которой никогда не было…»

До совместной работы в журнале Всеволод Иванов и Фадеев встречались в издательстве «Круг». Всеволод Иванов вспоминал:

«Возле шведских бюро, сдвинутых вместе, стоял Б. Пильняк, писатель в те дни почти уже знаменитый. Он только что приехал из-за границы, черепаховые его очки, под рыжими волосами головы и бровей, особенно велики, — мы еще носили крошечные пенсне; он — в сером, и это тоже редкость. Бас Б. Пастернака слышался рядом. К ним подошел Бабель, в простой толстовке, начал шутить, и они засмеялись. В другом конце комнаты, вокруг Демьяна Бедного, превосходного и остроумного рассказчика, — Безыменский, Киршон, Веселый, Светлов.

Проходят Фадеев и Герасимова. Они очень красивы, и особенно хорош Фадеев в длинной темной суконной блузе. Они разговаривают с Маяковским и Асеевым о Сибири. Асеев сильно размахивает руками, но в комнате такой гул, что я не слышу его слов. Через всю комнату светятся большие глаза Фурманова, и кажется, что он-то слышит всех.