Иван Жуков – Фадеев (страница 10)

Когда же Эйхе заявил, что он не подчинится решению Дальбюро, было решено арестовать его. И Эйхе был арестован. По словам П. М. Никифорова, Краснощеков опротестовал решение Дальбюро перед Троцким. Члены Дальбюро были вызваны из Москвы к проводу. Представитель Троцкого потребовал восстановления Эйхе на посту главкома. Ему заявили, что Дальбюро этого не сделает, если на это не будет решения ЦК.

Тогда последовало распоряжение передать арестованного, как сказано в документах, командованию Сибири. Эйхе в вагоне под конвоем был выслан в Сибирь, где был исключен из числа командного состава и освобожден от военной службы.

Положение Краснощекова становилось шатким. Как считает П. М. Никифоров, в письме в ЦК партии Даль-бюро дало надлежащую оценку политической деятельности Краснощекова и его окружению и просило отозвать его с Дальнего Востока. После этого Краснощеков был выведен из состава Дальбюро, снят с поста председателя правительства и отозван в Москву. Председателем правительства избрали Матвеева Николая Михайловича.

Как сложилась дальнейшая судьба этих людей? Сведения об этом очень скупы. А. М. Краснощеков в двадцатые годы будет работать заместителем наркома финансов РСФСР, председателем правления Промбанка СССР. Напишет книгу «Современный американский банк», которая и сейчас читается с интересом. Компетентность и научность говорят здесь на живом человеческом языке. Но, наверное, репутация «американца» ему явно вредила. Вскоре его отстранят от государственной деятельности и до 1937 года он будет начальником Главного управления новых лубяных культур. В тридцать седьмом году его биография обрывается. Как и где он умер и умер ли, историки ничего об этом не говорят. Генрих Христофорович Эйхе будет еще мужественно воевать в Средней Азии под командованием М. В. Фрунзе, а затем станет историком, стараясь не касаться в своих работах проблем Дальнего Востока.

Главным летописцем революции и гражданской войны на Дальнем Востоке и в Забайкалье стал Петр Михайлович Никифоров. Его книги издавались неоднократно, но, читая их, не покидает ощущение, что его оценки слишком категоричны и «культовы». Часто о себе он пишет в третьем лице: «Никифоров сказал…» Впрочем, мы здесь уже вторгаемся во владения историков и будем надеяться, что сейчас пишутся работы об этом периоде в духе полной гласности и правды.

…На читинском вокзале Фадеева провожал Тимофей Ветров-Марченко, его верный друг доктор:

«Стоял трескучий забайкальский мороз. Саша в это время был от радости, как говорят, на «седьмом небе»… Прошло столько лет, а я и сейчас помню… как искрились его ясные светло-серые глаза, а весь он светился счастьем: увидеть Ленина было его мечтой».

В поезде Фадеев оказался в одном купе с командиром <!4 стрелковой дивизии И. С. Коневым, также делегатом съезда.

Из воспоминаний И. С. Конева: «…мы… в течение почти целого месяца ехали вместе от Читы до Москвы в одном купе, ели из одного котелка. Оба мы были молоды: мне шел двадцать четвертый, ему — двадцатый; оба симпатизировали друг другу, испытывали взаимное доверие. Оп нравился мне своим открытым прямым характером, дружеской простотой, располагавшей к близким и простым товарищеским отношениям. Эта дружба, завязавшаяся во время долгого пути через Сибирь, окрепла на самом съезде».

Восьмого марта Фадеев получает в Кремле мандат делегата X съезда партии: «Предъявитель сего, тов. Булыга — Фадеев избран делегатом на 10 съезд Российской Коммунистической партии с правом решающего голоса».

Фадеев живет в одной комнате с Иваном Коневым. Они крепко сдружились, неразлучны и в зале заседании.

Совсем еще молодые люди, они не предполагали, не могли даже и подумать о том, какие стремительные успех и слава ждут их впереди. Вся страна узнает Ивана Конева как выдающегося полководца Великой Отечественной, Маршала, дважды Героя Советского Союза. Это он, Иван Степанович Конев поведет свой 1-й Украинский фронт на Берлин, его воины в союзе с другими фронтами с великим упорством будут осаждать вражье логово, а девятого мая его войска освободят Злату Прагу и он навсегда запомнит ее — ликующую, прекрасную, в звездный час долгожданной свободы.

Как-то в конце двадцатых годов И. С. Коневу поручат сделать доклад на совещании красных командиров о романе Александра Фадеева «Разгром». Он с большим желанием готовился к выступлению, потому что фадеев-ский роман, как он сам писал, в то время, был одной из его любимых книг.

Позднее, в тридцатых годах они случайно встретятся, и Конев с удивлением и радостью узнает, что Саша Булыга не кто иной, как знаменитый писатель, автор «Разгрома».

В дни подготовки к съезду Лепин с особой силой почувствовал, что страна, измотанная войной, крестьянство, разоренное продразверсткой, на краю гибели. Вот-вот вспыхнут мятежи. Да уже и вспыхивали. Началось на Тамбовщине. Беспокойно в Петрограде.

Двадцать второго января после болезни Ленин вернулся в Москву, и, как пишет М. И. Гляссер, «с этого времени начинается снова «бешеный» темп его работы: приемы, выступления, заседания, ежедневные комиссии и т. д.».

Некоторое улучшение с поступлением продовольствия и топлива в конце двадцатого года сменилось новым ухудшением. «…У нас продовольственный кризис отчаянный и прямо опасный», — восклицает Ленин в конце февраля в письме к украинским товарищам.

В 1988 году были опубликованы письма писателя В. Г. Короленко к А. В. Луначарскому. Короленко писал их в Полтаве, незадолго до своей смерти. Инициатива переписки, по сообщению В. Д. Бонч-Бруевича, принадлежала В. И. Ленину: «Надо просить А. В. Луначарского вступить с ним в переписку: ему удобней всего как комиссару народного просвещения, и к тому же писателю».

После встречи с навестившим его в Полтаве Луначарским Короленко написал шесть писем, но ни на одно ответа не получил.

В этих письмах нет вражды к Советской власти, к самой идее социализма. Писатель, человек высокой культуры, не принял методов воплощения идеи, когда сплошь и рядом верх взяли произвол, беззаконие, насилие, когда расстрелы без вины виноватых превратились в бытовое явление, а продотрядовцы зачастую действовали как каратели. В письмах предстают ужасные, дикие картины опустошенных, разграбленных деревень России и Украины. Это не кончится до тех пор, убеждал Короленко своего адресата, пока не будет разрублен тугой узел продразверстки, пока в деревню Советская власть будет идти лишь с огнем и мечом. Сотни людей, больше всего крестьян, ограбленных, обездоленных и белыми и красными, побывали в доме Короленко, поэтому картина перед ним предстала ужасающая.

«Когда-то в своей книге «В голодный год», — писал Короленко, — я пытался нарисовать то мрачное состояние, к которому вело самодержавие: огромные области хлебной России голодали, и голодовки усиливались. Теперь гораздо хуже, голодом поражена вся Россия (выделено Короленко. — И. Ж.), начиная со столиц, где были случаи голодной смерти на улицах… И главное — вы разрушили то, что было органического в отношениях города с деревней: естественная связь обмена. Вам просто приходится заменять ее искусственными мерами, «принудительным отчуждением», реализациями при посредстве карательных отрядов. Когда деревня не получает не только сельскохозяйственных орудий, но за иголку вынуждена платить по 200 рублей и больше, в это время вы устанавливаете такие твердые цены на хлеб, которые деревне явно не выгодны…»

Хотя письма В. Г. Короленко не были опубликованы в России (они вышли отдельной книгой в Париже в 1922 году), есть основания предполагать, что В. И. Ленин читал их.

Читал он и многие другие письма и документы, посвященные крестьянскому вопросу.

Крестьяне-коммунисты из Бакурской волости Сердобского уезда Саратовской губернии писали Ленину, что, по их мнению, Советская власть, чтобы выйти из хозяйственной разрухи, должна опираться на крестьянство, «как на костыль».

«Это совершенно верно, — отвечал им Ленин. — Об этом сказано в нашей партийной программе и в постановлениях партийных съездов».

Во время заседания Политбюро 16 февраля Ленин получил записку от секретаря ЦК Н. Н. Крестинского, участвовавшего в этом заседании. Крестинский писал Ленину, что в «Правду» поступила статья о преимуществах продналога перед продразверсткой, авторами которой являются московский губпродкомиссар П. Сорокин и за-ведущий московским губземотделом М. Рогов. Член редколлегии Н. Л. Мещеряков сомневается в необходимости срочной публикации этой статьи. Он, Крестинский, в основном согласен с Мещеряковым.

«Я статьи не видал, — ответил запиской Ленин, — но, полагаясь на Каменева (что вредного он не рекомендовал бы), подаю голос за то, чтобы печатать завтра». И предложил: статью опубликовать, как статью частных литераторов, а не как должностных лиц, сделав при этом оговорку, что статья дискуссионная.

На это Крестинский написал Ленину:

«Сталин считает стратегически невыгодным, чтобы канву для неизбежной дискуссии дали не мы; поэтому он за то, чтобы этой статьи не печатать без предварительного просмотра ее нами».

Судя по тому, что на этом же заседании Политбюро было вынесено решение, что статья П. Сорокина и М. Рогова может быть напечатана, Ленин не согласился с мнением Крестинского и Сталина.