Иван Вологдин – Война орденов. Время Орды (страница 30)

— О человек! — продолжил Сет, тело которого колыхалось и рябило под потоками временного ветра, — Не задавай вопросов лишних, ответы на которые ты не поймешь! Астральное тело мое ослабло за годы заточения. Если ты не примешь решение сиюминутно, наш диалог так и останется прерванным на середине, а я запертым в темнице из иссохшейся плоти. Решайся! Ибо месть моя направлена будет не на ваш род, но на организацию, с помощью которой пламя Атлантов остается только призрачным отражением в череде великих событий Вселенной. Верь мне, Рус, ибо я помогу тебе! Если промедлишь — то так и сдохнешь подле меня и твоя тень будет вечно прикована к каменным бортам моего саркофага!

Что мне оставалось делать в этой ситуации, мои любезные потомки? Кто бы из вас поступил иначе? Это сейчас, ведая весь перечень далеко идущих последствий, я бы легко разменял свою жизнь и послесмертие, в обмен на вечное заточение столь грозного существа в том месте, где ему и предстояло пребывать до окончания веков. Но в момент предельного отчаяния и желания жить, я пошел на поводу у бестелесного привидения.

Поудобнее перехватив тяжелый кинжал двумя руками я приблизился к постанывающему, окровавленному Урянгутаю:

— Ты ошибся, Урусут — без страха взглянул в мои глаза молодой монгол, — видит бог Сульде, ты ошибся!

В отчаянии я погрузил кинжал в сердце врага, верно выискав щель между пластинами измятой брони и под легкий хрип сына Субудаева, в его тело влился невиданный призрак прошлого, слившись в длинную, световую нить, проложив себе дорогу в плоть и душу моего врага сквозь острие кинжала, сжатого в руках.

Урянгутай изогнулся и дерганой куклой молча покатился по полу в невысоких, невесомых облачках пыли, непослушными, чужими конечностями разбрасывая осколки камня вокруг. Дикая пляска прекратилась также быстро, как и началась.

Монгол, чьи зрачки еще сохраняли отражение белого пламени, медленно встал, ладонью, легко залечивая смертельную рану в сердце. Мне стало понятно, что Урянгутай покинул наш мир и некто другой — страшный и великий, занял место в его бренном теле:

— Спасибо тебе Рус! Ибо я вновь чувствую жизнь, пусть пребывая в несовершенном теле гиперборейца, — ликующе улыбнулся мне Сет улыбкой Субудаева сына, — Слово мое крепче железа. Я одарю тебя третью частью своей силы, но сможешь ли ты ей воспользоваться?

С каждым словом Сет неторопливо приближался, и легко раздвинув сжатые в попытке прикрыться руки, всадил окровавленный кинжал в солнечное сплетение.

Я захлебнулся болью, осознав, насколько опростоволосился, пробудив к жизни древний, агрессивный призрак прошлого. Но вместе с болью в мое тело вошло пламя, освещая каждый уголок души, как еще недавно подобный огонь вырвал из темноты каждый уголок просторной залы склепа.

С удивлением я познавал просторы своего духовного естества, которое отдаленно напоминало мне неправильный, разноцветный кристалл, переливающийся тонами и оттенками чувств, эмоций в глубине меня. Кончик древнего, магического кинжала проткнул духовный кристалл в сердцевину, позволяя силе Сета вливаться белоснежным потоком.

— Я оставлю тебя здесь, — сказал мне Сет, с видимым наслаждением вглядывающийся в муки обновления, — и этот кинжал, даруя силу, в то же время каменной плитой придавит твое тело к моему праху в саркофаге. Слово я сдержал. Сила в тебе, но где есть ты? Твой удел отныне — медленно наблюдать, как иссушается твоя плоть под веяньем времени и тешить слабую надежду вернуться в подлунный мир. Рано или поздно, не смотря на обретенные способности, ты опадешь прахом, как и тела сотен «чистых» моих последователей, заточенных здесь по воле клана «истинных» Атлантов, победивших в долгой, гражданской войне нам на погибель!

Страшный, древний враг, потешаясь над бессилием моим, отбросил мое тело к древней гробнице, пребольно приложив о каменные ребра усыпальницы. Мокрый хруст, раздавшийся в районе поясницы и шеи, позволил на уровне интуиции осознать, что удар о холодный камень не прошел бесследно — что то основное, фундаментальное, твердое и живое внутри надломилось, вмиг ослабив желание жить и способность шевелиться.

На этом Сет не остановился. Он зарычал, одной рукой, без видимых усилий, оторвав меня от пола, и легко откинул в саркофаг, да так, что я невольно, щека к щеке рухнул по соседству с иссушенной плотью древнего атланта, а обессиленное тело мое приняло неудобное положение на спине, безвольно растекшись по острым, смрадным останкам.

Последнее, что я видел, перед тем как погрузиться в непроглядную тьму древнего саркофага — это как расколотые части гробницы, по мановению руки нового монгола, стремительно собрались воедино, перекрывая ход далекому, еле уловимому солнечному свету, льющемуся из-под потолка могильного зала.

Глава 16

Незнакомцы приходят на помощь

Черный кинжал многотонным столпом давил на грудь, затрудняя дыхание. В кромешной тьме я лежал, незрячими глазами силясь высмотреть хоть что-то вокруг, чувствуя, как темнота перестает быть чисто физическим явлением, волнами вливаясь внутрь меня.

Как мог я пытался, сопротивлялся этому явлению, выискивая в сознании нужные строфы магического шёпота, но всеобщее, необычайное отупение смерти мешало мне связать воедино и два — три слова.

Неизведанный монстр, одетый в плоть моего грозного противника Урянгутая, мчал по просторам Руси, изучая новый для него мир, и первоисточником его пути был я.

Да, дорогие потомки. Орден Алого Солнца есть образование, основанное на величайшей ошибке основателя, в попытке противостоять грозному, древнему чудовищу в человеческой плоти.

Такова жизнь, что все мы совершаем ошибки разной степени значимости, и все они имеют далеко идущие последствия. Такова натура человека в рамках его судьбы — идти, падать, но снова вставать. Сворачивать не туда, возвращаться и избирать новое направление.

Иначе нельзя. Единого трактата, как достойно пройти свой путь, не существует, как нет писателя свыше, наполняющего строчками неровный пергамент персональной истории. Мы сами того не ведая, исписываем чистые, измятые листы и мы должны признавать все взлеты и падения собственной повести.

Я признаю, что совершил ошибку и не боюсь этого. И я сделал все, чтобы ее исправить. Но все это будет позже.

В момент заточения, я полностью отчаялся и до самого изломанного костного мозга осознал, что больше я не увижу солнечного света.

Почему то именно эта мысль окончательно ослабила желание сопротивляться. Пришло понимание, сколько же всего я совершил постыдного, сколько раз ошибся в своих решениях, чтобы оказаться здесь и вместо посильной помощи, невольно своему Отечеству породил новые проблемы.

Время истерлось в объятьях темноты. Еще первый час я отдавал себе отчет о количестве прошедших минут, но вскоре, не встречая никаких внешних раздражителей, я полностью потерял ощущение дня и ночи. От отчаяния хотелось постыдно плакать, проклиная миг моего появления на свет.

Спустя темную бесконечность слух предельно обострился.

Чувства обострились. Писк нескольких вездесущих крыс в углу склепа, просочившийся сквозь стенки гроба, их невесомый бег по пыльным, каменным плитам превратился в самый настоящий звон набатного колокола. Стук ослабленного сердца — в звуки громогласной сечи.

Почему то живо представилось, как с течением веков, серый грызун, обнаружив прохудившееся место в гробнице, торжественно обгладывает мой нос.

Это неожиданно помогло. Я с наслаждением ощутил столь острый приступ злости и отвращения к собственному положению, что плаксивое состояние улетучилось прочь, так и не успев окончательно отравить своей мышиной серостью пылающий кристалл души.

«Чтобы я, Гамаюн, сын Ульва, из рода Самославов, сдался без боя, поддавшись постыдному чувству паники?! Не бывать этому!» твердо решил я, делая первое осознанное усилие к возвращению в мир.

В холоде собственной запекшейся крови я сделал первое физическое движение. Трудно объяснить сколь дорого обошлось мне простое шевеление руки, направляемое к холодной стали древнего оружия, воткнутого в грудную клетку.

Мне казалось, что я стараюсь выдернуть вековое дерево, перебороть скалу или остановить реку, но, тем не менее, я продолжал медленное движение по направлению к клинку и в конечном итоге мои пальцы ощутили отравляющий холод металлической рукояти.

Обессиленные пальцы сомкнулись на ее ребристой поверхности, и без того усиливая давление на грудную клетку, которая, казалось, вот-вот проломиться вовнутрь под возросшей тяжестью.

Понимая, что я только что раздвинул свои физические и духовные пределы до максимума, не добившись ровным счетом никакого положительного эффекта, я впервые в жизни по-настоящему взмолился о помощи:

— Отец! — горячо, невнятно, путаясь в слогах, зашептал я темноте онемевшими устами, — помоги сыну своему! Оборони! Дай сил!

Никто не ответил в кромешной темноте. Холодно, разочарованно хмыкнув себе под нос, я решил, во что бы то ни стало подвинуть к кинжалу и вторую руку, проваливаясь в собственное одиночество.

Не успел — вдруг, безмолвным ответом невидимые пальцы сомкнулись поверх моих. Потом еще одни. И еще. Сотни рук древнего рода варягов, сквозь время и тьму опускались ко мне в гробницу, ложа руки на черный кинжал, добавляя необходимую силу моим перстам.