Иван Вольнов – Повесть о днях моей жизни (страница 2)
Так оно и вышло: мать поплакала и перестала.
Помню, в троицу как-то сижу у окна. Отворяется дверь, входят мать и отец, за ними чужие мужики и бабы – все навеселе. Помолившись богу, расселись по лавкам, на скамейке и кутнике. Одна баба – в желтом завесе, выступив на средину избы, подбоченилась и стала плясать, помахивая белым платочком: «Й-их! й-их! чики! чики!» – а мать хлопала в ладоши, смеялась и пела:
Я подсел к ней поближе, тоже смеюсь:
– Ну-ка, мама, еще! Ну-ка еще!..
запела мать другую песню. Обернувшись, обняла меня за шею и сказала:
– Загуляли мы нынче, сыночек! Троицу веселую справляем!
Я эту сценку хорошо помню, тогда было много солнца и у всех – милые, славные лица. К нам в окна смотрела молоденькая нарядная береза, тоненькая и нежная, как церковная свеча, а по улице ходили девушки и пели весенние, звучные песни; мать моя тоже смеялась и пела.
Еще один случай, – не помню, когда это было – раньше иль позже описанного, – я ходил тогда по лавке.
Поздним вечером, на масленице, отец, помню, сидит ужинает. Мотя спит. Мать возится на кутнике. Положив руки на стол и склонив из них голову, отец о чем-то думает. На конце стола, у лампы – полштоф водки. Отец время от времени «прикладывается» к полштофу, а я стою около него, держась рукой за шею, и пою ему песню про сиротку Машу.
– Ел бы, песенник, блины с отцом, – кричит мать. – Будет тебе, – завтра напоешься.
Я сажусь к отцу на колени, тереблю его бороду.
– Вина хочешь? – спрашивает он.
– Давай.
– Что ты делаешь, не надо! – подскочила мать.
А отец ей на это ответил:
– Ничего, он немножко, пускай привыкает, пока я жив.
Выпив глотка три, я стал еще веселее. Соскочив на пол, показал, как ходит пьяный Гуля и как пляшут парни с девками на улице, еще что-то сделал сметное, а потом опять взобрался на колени к отцу и опять ему пел про сиротку Машу.
Посидев с полчаса, залезли на печь, и отец крикнул матери:
– Маланья, слушай!
– Песни, что ли, петь собираешься? – спросил я.
– Да, – сказал отец и заорал во всю глотку:
Мотя проснулась на лежанке, зашмыгала носом и завозилась.
– Матрешила, лезь к нам, – сказал я. – Отец теперь всю ночь будет петь: все равно ведь не уснешь…
Сестра пожевала спросонок губами, поскребла в голове и опять уткнулась в подушку.
– Эка соня! – упрекнул я. – Только б дрыхнуть!..
А отец кричал:
Обратившись ко мне, сказал:
– Подтягивай, чего ты ждешь!
подхватил я.
запели мы вместе.
Мой голос дрожал и срывался, а голос отца ревел, как колокол. Под конец я стал сбиваться, путая слова.
– Это ты нарочно, что ль, щенок? – спросил отец.
– Какой там черт нарочно: слова позабыл! – ответил я.
Отец расхохотался.
– Ты отвечаешь словно большой!
Мать, сидя на лавке, прошептала:
– Полуношник, кобель старый!
Я сказал отцу:
– Тебя мать кобелем назвала, слышал али нет?
Отец ответил:
– Вот я ей сейчас всыплю за это; я ей дам кобеля, – и полез с печки.
Мать выскочила в сени, а мы зажгли лампу и стали пить вино.
– Давай напьемся досыта, – сказал я, – то-то мать рассердится!
– Верно, – согласился отец, – давай!
Выпив рюмку, я сказал:
– Ты мать мою не бей.
– Почему? – спросил он.
– Жалко ее.
Отец нагнулся и засопел.
– Она – хорошая, нужда только заела нас… Другой раз не утерпишь…
– А ты кого-нибудь другого. Чужих лупи!
Отец закрыл лицо руками.
– Плачешь, что ли? – спросил я, дергая его за локоть. – Брось, – не маленький, смеяться будут.
Отец спихнул меня с колен, стукнув кулаком по голове.
Ночью я бредил и весь пост пролежал в горячке.