Иван Вольнов – Повесть о днях моей жизни (страница 11)
Когда я возвратился, отец привязал концы веревки за гужи и, захлестнув петлею суволоку, приказал везти волоком.
– Ну-ка, Машка, трогай! – сказал я.
Лошадь натужилась, но не осилила.
– Вези, чего ты стала? – крикнул я, стегая поводом ее по гриве.
Она выгнула спину, опустив к земле голову, сделала шага четыре и остановилась.
– Подгоняй! – крикнул отец. – Чего разеваешь рот?
Я дергал за повод, подталкивал ногами, лошадь пыжилась, а воз стоял.
– Стегай же, чертова душа! – подскочил отец, толкая меня в спину деревянной рукояткой.
– Н-но! – кричал я. – Н-но! Чего же ты меня не слушаешься? Н-но!..
Лошадь надувалась и хрипела, копыта ее вязли в рыхлой земле, веревка туго натягивалась, но суволока, качаясь из стороны в сторону, шуршала, а с места не двигалась.
Тогда отец, рассвирепевший до последней степени, подскочил к Карюшке и ударил ее с размаху рукояткой по лбу. Лошадь шарахнулась в сторону, выскочив из постромок, и задрожала всем телом.
– Гони! – ревел отец.
Я бил лошадь, отец бил меня, и все мы тряслись.
Схватив обеими руками вилы, отец обернул их рожками вперед и, выпучив глаза, как исступленный, всадил их в спину лошади.
Карюшка заржала, опускаясь на зад, как садится собака, и оскалила зубы. Я кувырком полетел на землю.
– А-а-а!.. – захрипел отец, выдергивая вилы и опускаясь рядом с лошадью.
– Батюшки мои, что я наделал? – сказал он через минуту и схватился за голову.
– Что я наде-елал!.. – повторял он. – Ваньтя, что я наде-елал?.. – и стал рвать на себе волосы. – Старый дурак!
Осенью, перед Покровом, я сказал матери:
– Все ребята собираются в училище, надо и мне идти.
– Что же, ступай, – ответила она. – Не мал ли ты?
Я ответил:
– Ничего, пойду: есть которые меньше меня.
– Вот тебя там вышколят, – постращала сестра. – Учитель-то, сказывают, сердитый: как чуть что – так розгами.
– А ты как же хочешь: на то и ученье! Читать, девка, штука не легкая.
В воскресенье, после обедни, сходили на молебен, а утром, чуть свет, к нам в избу прибежали: Мишка Немченок, Тимоха, Калебан и Мавруша Титова.
– Эй, барии Осташков, еще храпака воздаешь? – загалдели они. – Пора, вставай!
Ребята гладко причесаны, головы намазаны лампадным маслом, под шеей пестрые шарфы. Маврушка в новом платке с красными горошинками, расстегай весь в кружевах, а из-под сибирки выглядывает желтый завес.
– Эге, вы все – ровно к обедне обрядились! Ну-ка, мать, давай и мне вышитую рубаху! – закричал я. – А где же у вас сумки?
– Сумки пока в кармане, книжки дадут, тогда наденем.
Мать смеется:
– Ах вы, отрошники! Что вы побирушками обрядитесь?
– А как же? Чай, все ученики так ходят, – ответил Мишка, произнося с особым ударением слово «ученики».
По пути забежали за Козленковым Захаркой, который учился третью зиму и сидел в «старших».
– Ты, Захар, не давай нас в обиду, – упрашивали мы товарища.
– Ничего, не робейте: кто полезет, вот как кукарекну, только чокнет! – успокаивал он.
Мавра достала из кармана ватрушку с толченым конопляным семенем и, подавая Козленкову, сказала:
– Может, ты плохо, Захар, позавтракал – сомни ее.
Захарка ответил, что позавтракал он хорошо, но ватрушку съест, «чтоб зря не пропадала».
Школа, несмотря на ранний час, была полна и гудела, как улей. Она помещалась в просторной избе, перегороженной на две половины: в одной сидели «старшие» и «другозимцы», а в передней – новички.
В девять часов пришел учитель в поддевке тонкого сукна и светлых калошах, высокий, тонкий, с реденькой русой бородкой кустами и утячьим носом.
– Гляди-ка, чисто барин, – шепнул мне Тимошка, – учитель-то!..
Он поздоровался и скомандовал: на молитву. Ребята повернулись лицом к иконе и запели на разные голоса. Учитель рассадил всех по местам, старшим выдал книги и приказал что-то писать, а сам подошел к нам.
– Что, ребятишки, учиться пришли?
Мы молчали.
– Вы что же не отвечаете, не умеете говорить?
– Умеем, – выручила Маврушка.
– И то слава богу! Учиться, что ли?
– Да! Да! – запищали мы вперебой, как галчата.
Учитель улыбнулся.
– Садитесь пока здесь, – указал он на свободные места. – Я запишу вас.
Из дверей выглядывали знакомые лица товарищей, привыкших уже к школьной обстановке и державшихся свободно: они смеялись, подталкивая друг друга, ободрительно кивали головою: не робей, дескать, тут народ все свой!
– Как тебя звать? – обратился ко мне первому учитель.
– Ваньтя.
– Иван, – поправил он, записывая что-то на бумажку. – А фамилия?
– А фамилия.
Учитель поднял голову:
– Что ты сказал?
– А фамилия.
– Что «а фамилия»?
– Я не знаю.
Учитель потер переносицу, покопал спичкою в ухе, сделал лицо скучным и подсказал:
– Как твое прозвище?
– Жилиный, – ответил Калебан. – А Мишку вот этого Немченком дразнят, Тимоху – Коцы-Моцы, Маврушку – Глиста…
– Эх ты, а сам-то хороший, Калеба Гнилозадый? – пропищала обиженно Маврушка.