Иван Васильев – Земля русская (страница 54)
За первым туром укрупнения последовал второй, а там и третий, в течение десяти лет колхозы вобрали по 25—30 деревень с площадью угодий 5—6 тысяч гектаров и теперь уже не только видеть, но даже бывать жителю Ивановки на полях какого-нибудь Залесья не приходилось. Впоследствии введением бригадного хозрасчета мы пытались как бы приостановить это «охлаждение» к своей земле, но, честно говоря, нужная мера несколько запоздала — деревни успели сильно обезлюдеть.
К середине 60-х годов в областях Нечерноземного Северо-Запада укрупнение колхозов и совхозов закончилось и началось составление схем районной планировки. В схемах большинство деревень было отнесено к неперспективным. В Ржевском районе Калининской области, например, из 520 селений были признаны жизнеспособными 112. Исполнение схемы начали с ликвидации малых ферм, которые были почти в каждой деревне. Правда, скоро спохватились, потому что производство мяса упало, и затрубили отбой, но вернуть их на прежнее место уже не удалось, и малые деревни без ферм стали редеть буквально на глазах. В том же Ржевском районе и концу 70-х годов картина сложилась такая: с числом жителей от двух до десяти — 121 деревня, от одиннадцати до пятидесяти жителей — 237, от пятидесяти до пятисот — 123 деревни. Первая группа — это, можно сказать, исчезнувшие, они ни в какие производственные расчеты не берутся. Будущее за третьей группой, они — перспективные, развиваются, застраиваются. Сложнее со второй, самой многочисленной. Схема числит их «неперспективными», а производственная необходимость в них еще сильна и, похоже, не скоро исчезнет. Идет своеобразное противоборство схемы и экономики. В схеме записано: строить нельзя, экономика диктует: строй! Деревня Плешки, в двадцати километрах от Ржева, совсем уже было покорилась приговору — оставалось пять жихарей, — как вдруг в одно прекрасное утро приходит весть: быть Плешкам центром нового совхоза. Что случилось? А то, что и должно было случиться: народ уходил — земля запускалась, но экономика напомнила: почему толкуете о бескормице, когда под боком тысяча гектаров «не работают»? И организовали специализированное хозяйство для производства кормов. Плешки начинают застраивать заново. И таких примеров, когда экономика берет верх над схемой, множество.
Летом семьдесят восьмого года я объехал верховья Волги, Днепра, Западной Двины, Великой, Ловати, Шелони — весь край истоков — Валдайскую возвышенность, со специальной целью: собственными глазами поглядеть, что с землей.
Не скрою, меня радовало, что в споре о переустройстве российской нечерноземной деревни верх взяли разумные доводы. Вот как выразил их доктор архитектуры А. Иконников: «Укрупнение сел имеет свои пределы. Централизация расселения по городскому типу вела бы к разрастающимся до нереальных размеров расстояниям между жильем и местами работы. Открывая возможность совершенствовать системы обслуживания, она за определенным пределом вызвала бы снижение эффективности сельскохозяйственного производства.
Ключом к решению противоречивой задачи становится организация групповых систем расселения, где инфраструктура коммуникаций объединяет обширные «созвездия» населенных мест. В главных поселениях «созвездий» при этом будет возможно создать крупные, эффективно функционирующие центры экономической и культурной жизни, в то время как отдельные поселки сохранят разумную величину, оптимальную для организации производства и связи между жилой средой и природой. «Созвездия» могут образовывать «галактики», объединяемые городом, что позволит распространить на село уровень общественных услуг, который сейчас считается специфически городским».
Что же, собственно, утверждает доктор архитектуры? Да то, что есть в реальности, то, что сложилось исторически, выверено веками. «Созвездия» и «галактики» — это существующий тип расселения в наших краях: два-три десятка деревень, экономически и культурно тяготея к большому торговому селу, образуют своеобразный круг («созвездие»), ныне являющийся одним хозяйством, колхозом или совхозом, а десятка полтора-два таких кругов объединены районным городком — вот вам и «галактика». Основа основ такого расселения — земля, угодья. Густота расселения, величина селения определялись землей, возможностями производства. Определяются и сейчас. Абсолютно прав доктор Иконников: расстояния между жильем и местом работы должны иметь разумные пределы, иначе последует снижение уровня производства. А разумные пределы, тут и доказывать нечего, определяются средствами производства: работали на лошадях — один предел, стали на тракторах и автомобилях — другой. Плюс к тому дороги. Да еще география. Так вот, соответствует ли нынешний предел нынешнему уровню средств производства? Не убежали ли мы в погоне за культурно-бытовыми благами чересчур далеко от земли-матушки?
Увидеть и понять, что, куда и как идет, лучше всего можно там, где жил долгие годы, знал, что было когда-то, делал сам и видел, как делали люди. Я поехал на родину, под Бежаницы, в Псковское ополье. Через полтора часа, отсчитав сто двадцать километровых столбов, я сошел на пригорье у лесочка, называемого Яров-клин, и огляделся.
Первой мыслью, нет, не мыслью, а, скорее, чувством, ощущением было: как сократились расстояния! Тридцать лет назад отсюда я ездил в Великие Луки, тогдашний областной центр, на дорогу уходил целый день. Целый день и полтора часа! О каком же отдалении места жительства от места работы я толкую, если заводские шефы из Великих Лук ездят под Бежаницы на работу обыденком.
И все же что-то мешало восторгаться прогрессом. Я глядел на еловый лесок, на березник на Пашменовом болоте, на густую кущу садов, скрывавшую крыши Верховинина, и мне казалось, что и ели, и березы, и вербы на гуменниках не молодые, успевшие подняться на военных вырубках, а те, старые, знакомые с детства. Это было, пожалуй, и все, что позволяло сказать: узнаю родину. Остальное — не узнавал. А что именно, не могу сразу схватить. Не могу с ходу понять, что же тут обновилось.
Стоп! Обновилось? В том-то и дело, что нового, кроме асфальта на большаке… нет. И нового нет, и старое не похоже. Тридцать пять лет пролетело, я стою на пригорке, с которого видно окрест верст на десять, и теперь уже глядя вдаль — на крыши Макарина, Игнашева, Лифанова, Рудницы, Хряпьева, на сугористое поле Ренду, на заливной луг Заремянье, — отмечаю не прибавку, а убавку. Поредели и ужались деревни, пропала, словно испарилась до донышка, речка Заремянка, исчезли полевые дороги и тропинки, как будто скатали их в рулоны и спрятали за ненадобностью подальше. И проклюнулось пугающее тоскливой болью чувство. Я стараюсь отогнать его, внушаю самому себе: нет, нет, не поддавайся первому впечатлению, вспомни, что тут было, когда вернулся с войны, нельзя же одним махом зачеркивать людской труд, ведь если бы люди не приложили рук, тут бы и хлебным колосом не пахло, а ты погляди — колосятся на полях хлеба, море травы кругом, вон сколько скирд за деревней, будто посад новых изб.
Спускаюсь с пригорка и иду полями в деревню. Что меня до сих пор удивляет в покойных верховининских мужиках — это их страсть сажать сады. Земли-то было по три десятины на двор, а они из края в край насажали садов, да добро бы яблони, вишни, а то по всем гуменникам, у прудов-копанцев — красная верба, плакучие ивы, калина, лещина, на задах — кучные светлокорые осинники. Издали все это воспринимается как один массив, как ландшафтный парк, и от этого чудо-сада становится светлее на душе. Я ускоряю шаги, нетерпеливо, как с родным человеком, жду встречи — и вдруг словно спотыкаюсь: взгляд упал на колосья.
Густыми шпалерами тянется через поле высокий, по пояс, осот, а между ними тощие колоски ржицы. Сиротское поле! Миром посеяли, а доглядеть некому…
Сворачиваю с давно не езженной дороги, обхожу деревню слева — меня уже тянет взглянуть на другие поля, — иду к Горовашке, на Митину гору, на Пашменов хутор — все занято ячменем, низкорослым, еще зеленым, и наметанным глазом вижу: большого хлеба тут не соберут. За задними огородами скошен клевер, убран и сложен в скирды, считаю их, прикидываю урожайность: так себе клеверок, центнеров по 20, не больше. Луга стоят еще не кошенные, точнее, бывшие луга, сейчас это мелколесье — лозняк с березами, дойдут ли до них руки, трудно сказать, скорее всего нет, потому что, если бы доходили, кусты не расплодились бы. Канавы, ложбины, закрайки полей — все, что раньше называлось покосами, заросло, заплыло, забурьянилось, это уже не угодья, это пустая ненужная земля.
Опять заныло под грудью. Вхожу в деревню. Всего три крыши и жердь колодезного журавля поднимаются над садами. Бывшие подворья обозначены густыми крапивными буграми. Я замедляю шаги перед каждым бугром, вспоминаю имена, лица, судьбы… Потом иду к колодцу, отцепляю крюк с ведром, достаю воду и, припав к ведру, пью не напьюсь — утоляю жажду души.
Павел Яковлевич, старик сосед, которого я плохо знаю — он принят в примаки после войны, — рассказывает, что в деревне осталось всего-навсего шесть душ, это не коренные верховининцы, хотя и давно живут, но родились не здесь, последний коренной житель, Катя Федиха, умерла год назад. Он перечисляет живых, раскиданных по белу свету, называет таких, как я, которые нет-нет да и навестят родные Палестины, походят, повздыхают и уезжают всяк своим путем. А деревня стоит, не покоряется времени, вон избу Васьки Алексеева купил приезжий Володя, мужик в силе, пасеку совхозную водит, а было б чего купить, так и еще охотники нашлись бы, чего не жить, не деревня, а курорт: лес рядом, шоссейка под боком, приволья сколько хочешь, сады хоть все под себя бери. А главное — земля, нужны землице руки. Мне, говорит, старику, план спустили — восемь тонн сена накосить, тогда на свою корову дадут. Трое нас — значит, двадцать четыре тонны должны поставить. И то слава богу, двенадцать коров совхоз прокормит. А были б руки… Да что говорить, помнишь, чай, сколько скотины Верховинино держало — стадо! Через год-два и этого не возьмут: состаримся. Приезжие-то поковыряют, семя бросят — расти как знаешь. Видел поля-то, неухоженная, брат, земля…