Иван Васильев – Земля русская (страница 45)

Когда допрашивали и били, в каждой жилочке тела, в каждой клетке мозга жила одна ненависть. Она подавляла боль. Сейчас проклюнулась предательская обида: как глупо попался. Дал ей место в сердце — и тело ослабло, волчьей стаей накинулись голод, мороз, боль. Ни сесть, ни встать. Лежи и жди, пока мороз превратит в сосульку. Вот когда понял Сережка, что до расстрела ему не дожить. Расстрел для бойца — это не худшее, особенно при народе. Он бы крикнул такие слова, которые станут из уст в уста передавать, и те слова его приведут в отряд новых бойцов. Ночью, коченея на морозе, не крикнешь. Никто не услышит.

Превозмогая боль, он поднялся и стал ходить вдоль стены. Сделает несколько шагов, остановится, прислонится плечом к стене — и опять идет. Там, за стеной, скрипит снег под ногами часового. Сережке начинает казаться, что это он бежит по снегу, торопится домой после долгого катания с горы, чтобы поскорее забраться на теплую печку. Прерывистый скрип сливается в сплошной свист. Так свистит ветер в ушах, когда мчишься с горы. Кто-то гулко бьет в железный рельс, созывая народ на работу. Вот еще: работать ночью! Какой-то дурень колотит по железу, как из пулемета, и рука не отвалится. Ему отзываются с другого конца деревни. Потом совсем близко, у стены, ударил автомат. Стреляют! Сухо, с треском, разорвалась граната. У Сережки перед глазами вспыхнули и заметались разноцветные круги. На этих кругах его закачало и понесло. Сразу или какое-то время спустя, он не помнил, в сарае метнулся лучик света и раздался Петькин голос:

— Вот он! Товарищ командир, сюда!

Партизаны спасли своего разведчика. А через какой-нибудь месяц разведчик спас партизан.

Фашисты обложили лес и начали теснить отряд. Все туже и туже стягивалось кольцо. Наши войска стояли под Белым. Они в любой момент готовы прийти на выручку, но надо их известить, согласовать план прорыва. Как? Самолета у партизан нет, а через цепь карателей и мышь не проскочит.

День и ночь идет бой. Иногда партизанам удается оторваться от врага, они делают рывок, и в глухой чаще их валит короткий тяжелый сон. Командиру не выпадало времени на сон, он искал выход. А выход оставался один: бой до последнего патрона.

В такой час и предстал перед лейтенантом Андрухиным Сережка. Командир сидел на пне, на коленях раскрытый планшет с картой. Глаза лейтенанта не различают ни точек деревень, ни тонких линий дорог — все мельтешит, туманится, голова словно свинцом налита. Сережка тронул командира за плечо и что-то горячо зашептал на ухо.

— Не выдумывай, — мотнул головой лейтенант. — Что за ерунда: заживо зарыть в могилу.

— Никакая не ерунда, — стоял на своем Сережка. — Я точно говорю. Испытано. В деревне не раз делали. Спрячешься, бывало, и лежишь — никакого холода.

Лейтенант молчал. Или задремал, или думал. Сережка переминался с ноги на ногу.

— Все равно ничего не придумаете. Я вам точно говорю.

— Зови командиров. А сам отойди, не положено тебе слушать.

О чем совещались командиры, никто не знал. К рассвету началась метель. В чащу ветер не проникал, он шумел только в вершинах елей, а внизу было тихо и снег густыми хлопьями укутывал подлесок. «Самое-то время, — думал Сережка, сгорая от нетерпения. — Все следы укроет». Его позвали к командиру.

— Оденьте его теплее, — сказал Андрухин. — Портянок больше накрутите, валенки дайте взрослые. Шапку, Еремеич, отдай свою. Полушубок тоже ни к черту не годится — замените.

Андрухин отдавал распоряжения сердитым голосом, и по этому угадывалось, как трудно ему было решиться на такое. Пока Сережку переодевали, он при свете фонарика, заглядывая в карту, что-то быстро писал.

Сережка стал похожим на медвежонка: шуба до пят, из меховой шапки один нос торчит, в огромных валенках не гнутся ноги.

— Спрячь донесение за рубаху, — сказал Андрухин и сам осмотрел, ощупал мальчишку. — Дорогу хорошо запомнил? Из урочища выберешься — и по речке. Эх!

Только это восклицание, похожее на стон, и сказало людям, как тяжко командиру отряда. Трое взрослых и один ребенок прошли мимо часового в сторону немцев. Время приближалось к рассвету. На поляне гудел ветер, и сквозь пелену снега прорывался тусклый свет ракет. Методично, с четкими, словно отмеренными по часам, перерывами бил пулемет.

Партизаны остановились под широкой разлапистой елью и без слов начали рыть в сугробе яму. Это походило на жуткую сказку: темная ночь, разрываемая пулеметами и ракетами, беснующаяся метель, в которой не разберешь, ветер ли свистит или пули секут вершины, и трое молчаливых, словно тени, людей, копающих снежную яму, чтобы зарыть в ней ребенка.

— Все, — сказал один из них. — Надо торопиться.

Сережка лег боком на дно ямы, подтянул коленки. Руками прикрыл лицо. В такой позе легче будет выбираться. Андрухин поправил на нем шубу, запахнул на коленках полы и ткнулся бородой в Сережкин нос:

— Только не засни.

Сугроб поглотил разведчика…

Под снегом было тепло и уютно. Сережка дышал носом, редко и спокойно. Пришла смешная мысль: пролежать бы так всю зиму, как медведь, а весной встать — солнце светит, война кончилась — и можно идти домой. Подумал про дом, мать привиделась. Как-то она там? Поди, все глаза проглядела, поджидая сыночков. Ох, мамка, мамка, а Петьку ты уже не дождешься. Погиб наш Петька, скосило его пулеметом, и лежал он на снегу неподвижно, не слышал, как окликал его младший брат. А может, и я не приду, мамка. Ты не очень убивайся, ведь война же…

Сережка отогнал грустные мысли. И откуда они только берутся? Как один останешься, так и лезут в голову.

Мысли отогнал — холод полез. Начало пощипывать кончики пальцев на руках и ногах. Сережка стал шевелить пальцами, но холод зашел со спины, начал прощупывать коленки. Потом как будто прошло, зато стало клонить в сон. Этот враг пострашнее мороза. Спать нельзя ни в коем случае. Он больно прикусил губу — дремота отступила.

Времени не существовало. Наступил ли день или он уже кончается, никак не узнаешь. Немцы не идут. А что будет, если они с собакой? Собака и под снегом учует человека…

Вот как будто дрогнула земля. Еще раз. Скорее всего бьют снарядами, от мины такого толчка не будет. Сейчас обработают лес — и пойдут прочесывать.

А предательский сон опять подбирается. Сережка приказывает себе: только не спать, ни в коем случае не спать. Холода уже нет, тело занемело, губы — кусай не кусай — не чувствуют боли. Пальцами не пошевелить. Кажется, живет только мозг, он один на страже, он командует: не спать!

Но и мозг не бессменный страж, что-то вязкое и тягучее обволакивает его. Сережка понял, что если сейчас он не сделает чего-то такого, чтобы прогнать оцепенение, ему уже не встать. Последним усилием воли он оторвал от лица руки и развел в стороны. Рыхлый снег легко поддался. Тогда он оттолкнулся ногами, сдвинулся со спрессованного ложа, приподнялся и начал головой и руками пробивать сугроб.

Когда тусклый, показавшийся ослепительным, свет ударил в глаза, Сережка замер, утихомиривая сильно бьющееся сердце и вслушиваясь в ровный шум леса. В глубине его глухо различалась стрельба. Значит, немцы уже прошли…

Сережка пополз. Звуки боя все глохли и глохли. Ему стало жарко, по лицу потек пот. Он скинул шубу и бросил на снег. Теперь — бежать. Все решала быстрота его ног. Попались следы кованых сапог и санных полозьев. В снегу дырочки от горячих стреляных гильз, словно белка пробежала. Он бежал по санному следу — опасности больше, но зато скорее. Начали сгущаться сумерки, когда он достиг опушки. Свернул влево и скоро скатился с обрыва на лед.

Вызвездило небо. Медленно и неслышно, будто стрелка огромных часов, поворачивался ковш Большой Медведицы. А речка петляла, как след пьяного мужика. Сережка торопил свои совсем обессилевшие ноги: «Мало вам было отдыху, целый день лежали. Шибче, шибче шевелитесь!» Не помогло. Ноги не бежали, даже не шли, а волоклись. Вот и совсем отказали. Он упал…

На рассвете красноармейский пост боевого охранения подобрал на льду мальчишку. Мальчишка собрал последние силы, достал из-за пазухи бумагу и потерял сознание. Он все-таки дошел. Остальное сделали без него.

К середине сорок четвертого года земля моя была полностью очищена от оккупантов, и лежала она истерзанная и пустая. Города — в развалинах, деревни — в черном пепле. Негде было жить, и нечего было есть. Последний народишко валом валил в хлебную Прибалтику, батрачили месяцами за мешок ржи, чтобы засеять на огороде «озимый клин», а многие насовсем оставались там. Были и такие случаи, когда матери, обремененные детьми, прослышав, что всех бездомных собирают в детдома, оставляли детей на вокзалах, а сами уезжали куда-нибудь, где можно было прокормиться.

В тогдашней, небольшой по размерам, Великолукской области было тридцать детских домов — более пяти тысяч сирот, да вокруг, в деревнях, в десять, а то и в двадцать раз больше полусирот, тех, у кого матери остались вдовами. Целое поколение надо было поднять, вырастить и воспитать достойными своих отцов. Велика была ответственность! Как исполнили свою миссию педагоги и вдовы-матери, можно судить теперь, когда выросли и стали основной силой страны те дети. Думаю, следует назвать их жизнь и труд подвигом, ибо победа в войне — еще не вся победа, если дети не продолжат отцов. Они продолжили, и продолжили славно!