Иван Васильев – Земля русская (страница 42)

Ужасно, противоестественно это сочетание — фронт и дети. Но так было, и это «было» никакой «модернизации» не подлежит, ибо всякие «переоценки» того времени просто-напросто оскорбительны.

Между тем такие попытки делаются. Получил я однажды ответ издательства на очерки о юных мстителях, павших в партизанских боях. Издательство отклонило рукопись потому, что в ней было «слишком много смертей, подчас совершенно неоправданных». Два момента в позиции редакторов невозможно обойти молчанием. Первый: «неоправданная смерть на войне». Молодой, образованный, не знавший лиха человек листает военные страницы и рационально взвешивает каждую «смерть»: эта — оправданна, эта — неоправданна. Какое же холодное сердце надо иметь, чтобы равнодушной рукой, подобно деревянным косточкам на счетах, перекидывать туда-сюда имена павших! А второй момент — «слишком много смертей» — следует понимать так, что сегодняшним детям этого лучше не знать, надо оберегать их от печальных страниц истории.

Сколько примеров великого обережения детей дала жестокая война! Вглядеться бы в них всем, кто причастен к воспитанию сегодня. Повторяю сказанное: три года изо дня в день полыхает война, даже в лесах не укрыться от нее, и вот перед матерью, перед учительницей, перед партизанским командиром встает вопрос: как оберечь детей? Оберечь — в смысле спасти жизнь? Да, жизнь — главное. Но оберечь не равнозначно уберечь. Жизнь не вымаливалась трусостью, подлостью, предательством, рабским существованием. Вот от чего оберегали деды внучат, матери — детей, партизаны — юных воинов. Не склони головы, не стань на колени — рабство страшнее смерти. Не трусь, не предай, не холуйствуй — враг хочет убить в тебе русскую душу. Это и есть великое обережение. Не будь его, не было бы нас сегодняшних.

«При рождении меня записали Ананием, но чаще звали Толей, поэтому я и пишусь Филиппов Анатолий Степанович, 1926 года рождения, уроженец деревни Шутово, Себежского района, Псковской области, окончил Чайкинскую неполную среднюю школу…»

Так начинает свое письмо-рассказ человек, которого я давно разыскивал и отыскал наконец в городе Кинешме. Искал, чтобы лично от него узнать подробности трагической истории, случившейся в феврале 1943 года.

Как только завелись в себежских деревнях полицейские управы, семья Степана Константиновича Филиппова, участника гражданской войны, организатора колхоза в Шутове, была занесена в списки «большевистских» и подлежала «искоренению». Делалось это по-разному: от угона в фашистское рабство до прямого и немедленного уничтожения. К семье Филипповых применили и то и другое.

Началось с того, что двух старших Толиных сестер угнали в Германию. Во второй «набор» забрали третью сестру и его самого. Сестра по дороге сбежала, а Толю пока оставили в Идрице при немецком гарнизоне возчиком. Возил в казармы уголь, дрова — все, что прикажут.

Однажды солдаты устроили потеху: вываляли Толю в грязи, гоняли по казарме и ржали, хватаясь за животы. Это было одно из развлечений «арийских сверхчеловеков».

Назавтра Толя сбежал и укрылся в деревне Рукав у своего старого учителя Ивана Степановича. Учитель, разузнав обстановку, через несколько дней проводил Толю домой.

Родной дом… Обыкновенная изба, рубленная из сосны, палисадничек, сад в несколько яблонь-дикарок, огород, неширокая деревенская улица, поля-лоскутки, грибные леса, игры в горелки и в лапту, безобидные проказы, зимние посиделки, на которые в пятнадцать лет пробираешься еще тайком… Все это родной дом. Грустные и сладостные воспоминания придут потом, когда в волосах пробьется седина, а пока только недоумение: почему в родной дом надо возвращаться крадучись?

Но недоумение уже сменяется осознанием — дом надо защищать. Все дорогое и родное, что составляет твою жизнь, хотят не просто вывалять в грязи и выставить на потеху, а хотят уничтожить. Пришли, чтобы уничтожить. И дом, и улицу, и сестер, и мать, и тебя самого. Надо драться. Насмерть. Или — или. Середины нет.

Так думал Толя, отогреваясь под овчиной на теплой печке. Он только не знал, как сказать об этом матери. Ведь он теперь в семье старший, его дело — помогать матери, заботиться о младших: о сестренке Зине и братишке Ване. Сейчас и одному-то прокормиться не просто, а их все же пятеро (сестра Нюра, бежавшая из-под конвоя, прячется где-то у родственников).

А мать Агафья Филимоновна, простая русская крестьянка, думала о сыне. Как всякая мать, она хотела одного: сын должен жить. И для этого…

Для этого сейчас пошлет его на войну. В бой. Не на фронт, потому что фронт далеко и для призыва в армию сын еще не дорос. Пошлет в партизаны, которым годы не в счет, которых в плен не берут, а если берут, то лишь затем, чтобы убить пытками.

Знала ли в этот зимний вечер Агафья Филимоновна, обдумывая судьбу сына, что своей жизнью заплатит за его жизнь? Не знала. Но к этому была готова. Как мать, желающая своим детям только одного — жить человеком.

— Ананий! — Она называла сына именем, данным при рождении. — Проснись. Послушай, чего скажу. Уходить тебе надо. К партизанам.

Толя скинул овчину, сел, свесив ноги с печи.

— Мам, а как же ты? И Зинка, и Ванюшка? Они и дров не нарубят.

— Как все, так и мы. Не привыкать, всяко живали. Пока силы есть, буду тянуть.

Она достала из сундука кусок небеленого холста и села поближе к коптилке — шить уходящему из дому главную справу — «сидор». Толя вслух рассуждал, как найти партизан. Что в лесу их полно, это знал всякий, да не всякому была известна туда дорога.

— Подождем, — сказала мать. — Должны прийти.

Агафья Филимоновна знала больше сына, потому что почти в каждой печке пеклись для партизан хлебы.

Они пришли ночью. Толя проснулся и услышал, как мать кого-то упрашивает:

— Не будет он обузой, вам. Характером в батьку, не из трусливых. А наукам своим обучите, не все умелыми в лес приходят.

— Ты, Филимоновна, товар нахваливаешь, а под полой прячешь. Доставай — лицом показывай, — смеялся в ответ на материны упросы простуженный бас.

Толя был представлен партизанам. Трое вооруженных мужиков разглядывали его пристально. Он не отвел глаз, и это понравилось старшому. Командир кивнул на мать и спросил:

— У тебя поручитель что надо! Не подведешь?

Толя не знал, как полагается отвечать командиру по партизанскому уставу. Он повернулся к матери, посмотрел в ее сухие, скорбные глаза:

— Мам, ты же знаешь…

— Знаю, сынок. Собирайся, люди торопятся.

Анатолий Филиппов был зачислен народным мстителем в 4-й отряд Третьей партизанской бригады. Он прошел лесные курсы: изучил все виды стрелкового оружия, подрывное дело, способы ведения разведки, принял партизанскую присягу. После первой боевой операции вступил в комсомол.

Началась полная лишений и опасностей партизанская жизнь. Ходил на диверсии, ходил в разведку, ходил вместе с бригадой в дальние рейды. Если кому-нибудь вздумалось бы посчитать, сколько времени партизан находится на ногах, получилась бы цифра, наверное близкая к суткам…

И вот настал час самого страшного для Толи испытания: он попал в плен.

Это случилось в феврале сорок третьего. К тому времени Толя был ординарцем комбрига Гаврилова. Он получил задание разыскать пятый отряд и вручить его командиру пакет. Обыкновенное поручение ординарцу: разыскать — доставить. Он делал это десятки раз. Правда, положение осложнялось тем, что немцы как раз начали карательную экспедицию. Ну да и к этому было не привыкать. Короче говоря, Толя не считал задание трудным. Облачился в маскхалат, автомат на шею, гранату за пояс, вскочил в седло — и погнал наметом. Проскочил деревню Вальково. В Девицах у верного человека сменил лошадь. Пересел в дровни с сеном. Хозяин дал в провожатые Петрока, то есть Петьку Тимофеева, мальчишку довольно смышленого.

— В Есеновец сразу не въезжай, Петрок, — предупредил Толя. — Осмотреться надо.

— Не учи ученого, съешь ежа толченого, — ответил задиристый Петрок.

— Плохо учен, если со старшими пререкаешься, — наставительно сказал Толя. — Ужо сниму с тебя стружку.

Вот и Есеновец впереди — тихая лесная деревня. Остановили лошадь. Петрок слез с воза, делал вид, что поправляет упряжь. Ребята в две пары глаз внимательно, избу за избой, оглядывали деревню. Ничего подозрительного: ни звука, ни движения — можно ехать. Миновали первую избу, вторую, вот уже середина, вот уже сарай на краю, за которым надо свернуть влево, и вдруг — выстрел, крики «Стой!», топот погони.

— Гони! — крикнул Толя.

Петрок подхлестнул лошадь, но худая кляча и шагом-то еле тащила воз, где уж ей в галоп. Дальнейшие события были похожи на кошмарный сон.

Толя кубарем скатился с воза, дал назад, по погоне, длинную очередь из автомата. Оглянулся — вокруг чистое поле: ни убежать, ни спрятаться. Выхватил из-за пазухи пакет и засунул поглубже, до самой земли в снег. В горячке не рассчитал на длительный бой патроны — кончились. Оставалась граната. Ему кричали: «Партизан, сдавайся!» Он передвинул предохранитель на гранате, ждал, когда фашисты кинутся на него, чтобы взорвать у себя под ногами. Взорвать не успел: чем-то тяжелым ударили сзади…

Допрос, пытка… Допрос, пытка… Раздетого, выводили на мороз, ставили к стенке, щелкали затвором. «Говори — или конец». Молчал. Пуля впивалась рядом в стену… Ввели в помещение. «Ложись на скамейку, пилить будем». Принесли пилу-дровянку, растянули мальчишку на скамейке, царапнули зубьями по коже. «Будешь говорить, щенок?» Молчал. Били — беспощадно, озверело, в бессильной ярости: опытным палачам не сломить мальчишку!