Иван Васильев – Депутатский запрос (страница 73)
Позже, когда я объеду, обойду оба бывших партизанских края — южный, Себежский, и северный, Дедовический, увижу все своими глазами и наведу справки, — узнаю, что каждый т р е т и й пскович погиб в борьбе с оккупантами, тогда обида за невнимание, за безразличие к судьбе моей земли станет еще горшей. Не оттого ли побегли псковские парни и девчата, бросив свои деревни, в окрестные, более благополучные земли, а те, кто остался, увяли от беспросветности? А отчего же еще, если, объехав свой родной Бежаницкий район — две сотни деревень, я увижу, что все они «в наличии» — ни одна не исчезла! — но мне хватит двух рук, чтобы сосчитать новые избы в них. Подумать только: за четверть века на двести деревень десяток новых хат! Легко выводить на бумаге, произносить с трибун афоризмы, вроде: «Нечерноземье — как бы вторая целина», а попробуйте походить по этой «целине», если она тебе родная по крови, давшая жизнь и душу, — каково станет от подобных крылатых фраз!
Но что толку сетовать на то, что не в нашей воле? Помогай, сын, своей износившейся в тяжкой доле матери, бери на свои плечи ее ношу. Если, конечно, совесть еще не уснула в тебе.
Честно говоря, теперь я и сам не объясню, откуда брались силы писать, писать, писать… Что же делать, если вся моя власть и все возможности — перо да бумага? Потом литературные критики сделают удивленные глаза: «Поразительна его работоспособность!..» А среди читателей отыщутся брюзжащие снобы: «Слишком плодовит этот «деревенщик», его писания оскомину набили». Снобы-то ладно, что с них возьмешь, а вот почему те, кому по роду службы должно болеть за дело, морщились за спиной и урезонивали в глаза: «Не все у нас так уж плохо, не мешало бы кое-что и прославить»? Кому ж приятно, когда пальцем тычут на беспорядок в доме, это понятно, но откуда, скажите, пожалуйста, такое благодушие и успокоение? Ополчились, когда в репортаже «Вдоль и поперек» сказал: да ведь обленели мы, братцы, по-пенсионерски живем, малым довольствуемся. Обозвали «патриархальщиком», когда обратился к опыту сельского мира, вступился за деревню. Да мало ли…
Причины, причины… Для поверхностного взгляда они казались простыми: капитальные вложения. Да и как тут иначе рассудишь: суп из топора только пройдошливый солдат мог сварить, да и то в сказке. Но капвложения-то уже пошли. Конечно, отощавшая овца не вдруг тело нагуливает, время потребно. Так что назови сто причин — и прав будешь. А к ней еще добавь: деньги не хозяину идут, а подрядчикам. Что подрядчики напланируют, туда деньги и кидают, а надо или не надо, у них голова не болит, «объемы» им обеспечены — процветают.
«Перекос» в капвложениях обозначился очень скоро, и вызвала его совершенно необычная, мужику непонятная практика. Нормально-то как? Кто владеет средствами производства, кто производит продукцию, тому и распоряжаться, куда деньги вложить, кого нанять исполнителем, если своих сил маловато, кому, сколько и за что заплатить. Однако где-то наверху сочли, что так дело не пойдет, деньги надо давать специализированным подрядчикам, спускать им планы и задания (именно спускать, а не заказы набирать), а работу оплатит Госбанк. На земле кто-то что-то делал-переделывал, а хозяин только посматривал, не имея права отменить или переиначить. Это и называлось целенаправленным вложением капиталов. Направленным на цели, определенные конторой сверху, следовательно, оставляющие владельца земли в стороне. Централизация управления, перешедшая разумные пределы, убила инициативу низов. А инициатива, как известно, есть проявление духа народного.
Не знаю, существует ли в научном словаре такое определение: п р е д е л ь н о е с т р е м л е н и е, но в народе слышал не раз. Не напряжение предельное, а именно стремление. Напряжение — это состояние физическое, кое опять же в народе выражается одним словом — «выкладываться», то есть напрягать силы до предела. Стремление же суть состояние духа, когда все силы ума и души направлены на поиск наилучшего пути и наивысшего результата. В низах, в массе такого стремления при всей тщательности исследования и я не находил. О тщательности говорю не случайно, потому что если судить по газетам, по речам, по докладам, то активность масс неуклонно возрастала. Но как только возьмешься сравнивать итоговые цифры (с чего я начал, если помнит читатель, очерк «Четвертая ступень»), то неизменно возникает вопрос: «активность возрастает» — результаты падают, отчего же так? За ответом и понадобилось спуститься туда, где живут и работают люди, — в их деревни, избы, поля, фермы, посмотреть и послушать, чем живут и как живут. Тогда и открылось, что никакого предельного стремления ума и души нет. Это бросалось в глаза не только запущенностью земли, кое-как исполняемой работой, убогостью быта, но и какой-то ужасающей скукой, потерей интереса ко всему, что было придумано специально для души. Песни, игры, гулянья, ярмарки, посиделки, вечерки, сказки, частушки, гармошки — все, что жило в послевоенной нищей деревне, ушло, исчезло, будто ветром выдуло. А ведь это не приносное, не предписанное, не навязанное, такое, что можно привезти и увезти, разрешить и запретить, это рождено потребностью души. Выходит, душа перестала желать? Что же такое с ней случилось?
Надо было искать ответ. И надо было что-то делать. Самому. Своими руками. Чтобы иметь право сказать: достучаться можно, разбудить можно, позвать к действию можно. Дело касалось ч е с т и публициста, имеющего свои убеждения и отстаивающего свои идеалы.
Я уже говорил, что пора словесных баталий интеллигентов-гуманитариев (в частности, публицистов) с экономистами-прагматиками прошла, предстоит дискуссии заменить делом. Дело гуманитариев — духовная сфера. Ныне она директивными документами выдвинута на передний край экономической политики двумя словами:
Итак, с постройкой сельского «храма искусств» не вышло: идея увязла в конторской «трясине». А дело растет, и бросить его уже нельзя: художники шлют картины, писатели — книги, читатели — одобрение и поддержку…
В считанные месяцы библиотека военной книги выросла до шести тысяч томов! А помещеньице крохотное, пять на пять. И приходит мысль: затеял дело, так доводи до конца — возьми да и построй сам. Ну хоть простенький домишко, в котором можно бы и книги расставить, и читателя принять. Тем более что читатель-то — мальчишки да девчонки, да ветераны войны, да вдовы солдатские — не отмахнешься! Пошел к первому секретарю райкома партии Борису Алексеевичу Прокошенко — а уж пуд-то соли мы с ним съели, знаю, что этот человек поймет меня с полуслова, — говорю ему: так, мол, и так, прошу вашего соизволения. Секретарь райкома говорит: «Дело доброе, чего там. Давай так: я соберу заинтересованных лиц, ты подъедешь — и обмозгуем сообща, как начать и как кончить». На том и порешили.
Собралось собрание. Небольшое, Человек восемь. Из тех, кто решает в районе всякое дело, главным образом с позиций, как его узаконить. Как только найдут «вариант», считай, дело в шляпе, остальное будет зависеть от расторопности того, кто это дело затеял.
Вот тут-то, на этом собрании, мне и сказали, кто я такой есть в данном случае. Представитель проектной организации заявил, что перво-наперво необходим лимит на проектирование, а его получить не так просто, нынче вряд ли дадут… Я спросил: «Какая сумма — этот самый лимит?» — «Ну, — говорит, — тысяча рублей, от силы полторы». — «Позвольте, — говорю, — я вам этот лимит сам отпущу». Ответ был как ушат холодной воды, сопровожденный к тому же смехом, каким обычно отвечают на глупость ребенка: «С вами иметь дело мы не можем, вы — частное лицо». Я было загорячился: «Да позвольте, почему «частное»? Я гражданин своего Отечества…» Вот теперь почувствовал, что действительно сказал глупо. Ну какой разумный человек станет объяснять железобетонному столбу, что ему надо подвинуться и дать проехать?..
Дело, разумеется, не остановилось, лимит нашли, с одной кочки сдвинулись. Я не для того это рассказываю, чтобы еще один камень кинуть в огород конторы, их и без того туда накидано столько, что живой земли не видать. Нет. На этот раз нет. Меня о с к о р б и л о…
Вы, дорогой читатель, мое состояние поймете, потому что наверняка сами побывали в роли частного лица, да только по другому случаю, поэтому и испытанное вами немножко иного характера. Я скажу, когда вас огорошили этим «титулом»: когда вы пришли в контору просителем. Скажем, в автоколонну, просить, чтобы вам привезли воз песка для подсыпки под гараж, или воз навоза на садовый участок, или… Словом, пришли вы с личной своей нуждой в государственное учреждение, и вам сказали: «Извините, частных лиц не обслуживаем». В такой-то роли и я бывал не раз (о ней волей-неволей в этих заметках придется говорить), а вот, оказывается, роль эта имеет совсем-совсем другой характер — человек идет в контору не с прошением, а с п р е д л о ж е н и е м.