Иван Ваганов – Человек, земля, хлеб (страница 29)

В прошлом году, который был невероятно трудным по погодным условиям, мы недобрали хлеба. И вот на западе подняли шум, что целина не оправдала себя, что огромные затраты не окупаются.

Целина давно уже, еще в первые годы, окупила все затраты. Она дала горы золотого хлеба. Те поля, что распахали мы своими руками в 1954—1955 годах, стали настоящей хлебной кладовой страны. Еще больше целина себя покажет теперь, когда на помощь труженикам полей придет химия.

На одном из распаханных массивов целины в соседнем с «Комсомольским» совхозе «Восточный» высится каменная громада, удивительно напоминающая верблюда. Об этой скале рассказывают легенды. Даже неприхотливый верблюд не смог выжить в глухой пустынной степи — окаменел. А пришли в край непаханых земель люди, и целина сдалась. Не случайно первые приехавшие в степь новоселы водрузили на вершине скалы красный флаг, как символ того, что целина покорилась советским людям.

Ю. Зайцев

ПЕРВОПАХАРИ

Земля, на которой люди совершили подвиг, празднует десятилетие. Подвиг продолжается.

В совхозе «Тобольский» Адамовского района первоцелинникам построили дома, — целую улицу для тех, кто не изменил земле.

В одном доме — семья механизатора Виктора Чебаткова, в другом — шофера Ипата Заречанского, в третьем — управляющего Алексея Золотарева, а всего тридцать четыре новоселья.

Я расскажу о первопахарях с улицы Ветеранов целины.

Виктор в детдоме воспитывался. Мир не без добрых людей, их много.

— Витька наш мало хорошего видел.

Это сказала женщина, которую он теперь называет мамой.

— Витька мой — сильный.

Это сказала женщина, которую он любит.

— Витька парень настоящий, на него я всегда рассчитываю.

Это сказал секретарь комитета комсомола совхоза, тоже первопахарь Арсентий Сидорин.

Витька рос трудно. Добрые люди учили его жить, учили работать, и понял он самое главное — в жизни надо много сделать.

Виктор Чебатков стал целинником.

Желтые свежие колышки в молодом ковыле. Заветные колышки. Это к ним добирались молодые и старые. У одних были партийные билеты, у других — комсомольские и у всех — мандаты первопахарей — алые книжицы комсомольских путевок. Заветные колышки. Они очень много значили: здесь будет зерносовхоз. Для Виктора эти колышки романтики значили начало жизни.

Ему было только восемнадцать.

Целина для него началась в знаменательный день — 9 мая — в праздник Победы. Полторы тысячи человек разбили палаточный табор. По тридцать-сорок семей в каждой. А у Виктора не было семьи. Один. Он приехал сюда прямо из Халиловского училища механизации сельского хозяйства.

Виктор шел в степь. Засунул руки в карманы комбинезона, курил и шел. Желтый колышек. Поставил на него ногу, сбил на затылок фуражку-форменку, смотрел на степь. Ковыль и человек. Он пришел пахать землю.

Парень повернулся к палаткам. Там устраивались на ночлег. Подумал: «Неужели проспят эту первую ночь?»

От палатки в степь шла девушка. Немножко запрокинула голову, будто хотела увидеть конец степи.

— Не видно? — крикнул.

— А тебе? — спросила и улыбнулась.

Они пошли рядом.

Для них начиналась большая жизнь.

Наверное, тогда уже, в первую ночь, родилась поговорка целинников о том, что сто километров — не расстояние, миллион пудов — не хлеб, сто гектаров — не поле. Люди тогда привыкали к большим масштабам.

Первую ночь они не спали. А утром начали строить совхоз. Все стали землекопами. Рыли траншеи емкости для нефтебазы. Виктор тоже работал лопатой. Рядом с ним была девушка, которая хотела увидеть конец степи. Первоцелинница Люба.

Ему надо было пообедать, и он пошел в палатку к Маркиным. Вторую ночь надо было спать, и он опять пришел к Маркиным. Ему надо было как-то определиться, и он стал жить в семье Маркиных. Виктор познакомился с ними в дороге, они знали, что у парня никого нет, и теперь он тянулся к ним. У них своих четверо детей, а они и чужого человека приветили. Из одной чашки ели, одним одеялом укрывались. А потом…

Пока из траншей вылетала земля. Плотники сколачивали первые домики. Уже зацветал ковыль, и все ждали тракторов. Их все не было. А потом мелкой дрожью отдала в ноги земля. Люди запомнили рев первой тракторной колонны. Начали пахать.

Распатланные космы ковыля. Серебристую нежность ковылинок придавливали тяжелые гусеницы. Виктор вел трактор, тянул первую борозду. Он шел туда, где в степном мареве стояла девушка с красным флажком.

Виктор пахал долго — некому было сменить. Пахал и не знал, что его очень ждут в своей новой квартире Маркины.

— Умывайся, Витя. Мы тебе тут койку поставили, — сказала Пелагея Ивановна.

— Новоселье справим, — пошутил Павел Сергеевич.

Пелагея Ивановна полила Виктору на руки теплой воды, полотенце подала чистое. Ужинать стали. И тут Виктор сказал:

— Пелагея Ивановна, разрешите я буду называть вас мамой, а вас, Павел Сергеевич, отцом…

Так он стал членом большой семьи.

Он много работал. Пахал, сеял семена, убирал пшеницу. А потом Маркины, как родного сына, проводили его в армию. Письма писал: «Здравствуйте, отец и мама!..» А Люба проводила Виктора и не дождалась. За другого вышла замуж первоцелинница Люба. Трудно это было пережить солдату. Любил он Любу, которая хотела увидеть конец степи.

Он отслужил, вернулся на Тобол.

— Когда зашел, я с радостью к нему кинулась. Он же домой приехал, — так говорит женщина, которая стала ему матерью.

Солдат вернулся к земле. Не изменил ей. Домой вернулся Виктор, — и к Любе, потому что любил ее. У нее уже сынишка родился, да не заладилась у нее жизнь, разошлась с тем человеком.

Виктор поехал в Блак (есть такой поселок). Он пришел к Любе.

— Люблю, — сказал ей второй раз.

Она заплакала.

Они поженились. Теперь на центральной усадьбе живут. У них дочурка есть. Надеждой назвали. На целине родился человек.

Этот рассказ про человека, который всегда в пути. Он вырастил сад в тобольских степях.

Мы едем в Светлый. Это уже второй рейс за день. Везем не хлеб, всего-навсего металлолом. На полпути застал дождь, а мы все равно едем. Стало темно, включили свет. Видно только жидкую дорогу.

Я уже знаю о нем — хороший рассказчик. Пусть сам о себе и расскажет.

— Я, значит, Ипат и даже Ипатович. Заречанский.

Я на целину один прикатил. Семья в Бугуруслане осталась. Жена моя, Клава, не решалась никак. А я человек решительный. Приехал, значит, посмотрел на степь и тут же письмо. Тогда у нас почты не было, сам отвез в Блак. И писал я там: «Приезжай, дорогая». А в конце такую штуку приписал: «Выезжай, а то я тут… женюсь». Она на третий день приверетенила. Я, говорит, в отпуск, а сама улыбается, по палаткам ходит, интересуется:

— А где ты живешь?

— В кабине, — говорю. — Мне самосвал дали.

Присмотрелась моя Клавдия Борисовна, да и прижилась. Ее с детишками в палатку поселили, а сам полгода в кабине жил. Оно и не так жарко и мягче.

Привезли, значит, в наш совхоз несколько мешков денег. Получали помногу, а куда девать — не знаем. Сберкассы не было. Некоторые на водку кинулись. И мне советовали. Бери, говорят, Ипат, а то завтра не будет. Ну и набрался кое-кто.

А потом привезли помидоры. Некуда их прятать. Насыпали красную кучу, подходи — бери, а не хватали. Честный народ собрался.

Я тогда на самосвале грузы возил, а тут подошел директор Балабанов и говорит:

— Ты, Ипатыч, своей головой отвечаешь за сад. Получай водовозку, поливай, и чтобы ни одно дерево не пропало.

Директор тогда в вагончике жил, а мне, значит, про сад говорит. Чтобы, значит, в степи деревья росли.

— Ладно, — говорю. — Буду поливать.

И вот я три года растил сад. Да если бы только сад поливать, а то главное — людей напоить, по всем бригадам воды навозить, запас кой-какой сделать. У нас тогда своей воды не было, а к ближайшему колодцу приходилось ездить за двенадцать километров. И вот как залезешь в кабинку, так и уснешь на сиденье.

Я тогда так делал. Днем намотаюсь по бригадам, вечерком посплю часок-другой, а ночью сад поливаю. Деревьев много понасажали, земля потрескалась от жары и шипела, когда лил воду. И мигом впитывалась. А я уже до того изучил сад, что, бывало, еду и прикидываю, какому дереву больше воды дать, а какое завтра полить лучше. А еще много мороки было с больными деревьями. Засыхали, а жалко. Тогда я книжицу одну полезную достал, вычитал, как лечить, и лечил. Перевязывал, замазывал, удобрял и все воду качал. Вот бы подсчитать тонны, которые я привез на сад! Море.

Один раз поливаю, луна так хорошо светит, и вдруг слышу пташка какая-то питюкнула. Так, знаешь, звонко у нее получилось, радостно… и тут я обрадовался здорово. Разогнул спину, прислушался, а она насвистывает, На другой вечер она опять присоседилась и поет. Ну, думаю, хорошая примета.

А теперь сам видел, какие деревья вымахали. Соловьи поют, влюбленные ходят, детишки играют. Я тоже отдыхаю там, да работа наша шоферская: как застрянешь по нашим дорогам — сутки. У нас же сто километров не в счет.

Я, значит, на самосвале гонял, потом на водовозке, а потом на лесовоз сел. И тоже интересно. Из Адамовки и Шильды столбы возил. Это из них понастроили и мастерские, и склады. А теперь вот лом вожу. Накопилось его за десять лет. Отработали свое первые тракторы и комбайны — на переплавку. И вот получается — машины износились, не выдержали, а мы окрепли. В первые-то годы сбежали некоторые, а мы остались, совхоз строим, сады растим и хлеб.