Иван Токин – Пес (страница 2)

Пролез через окно, попил свежей водички, проверил, не упало ли что рядом с плитой, нашел там ломтик бекона и засохший кусочек мяса, который, очевидно, пропустил до этого, все равно его съел и потащился к своей лежанке. Клянусь, всю ночь я провел с одной утонченной барышней с района. Я повел ее к Дунаю, к месту неподалеку от стройки, там надо чуть-чуть пройти от набережной 25 Мая к Панчевскому мосту, совсем немного. Это не прямо на стройке, где ночью всегда полно ненормальных людей, а скорее на берегу, там, где ступеньки. Где никого нет. Тут мы и провели всю ночь. Сначала я читал ей стихи, потом было совсем не до декламаций, а в конце опять читал стихи. Завтра, если не сегодня, ее ждут проблемы, это точно: хозяева, конечно же, искали ее. Не дай боже, они еще и объявления по району расклеили. А ведь я вернул ее домой в целости и всего лишь спустя пару минут после рассвета. Сейчас никто не ложится спать в 21:00.

Итак, я пополз к своей подушке и уже хотел было прилечь, да только вот не вышло. По сути, я попытался опуститься, но увидел, что в моей лежанке уже кто-то есть, и этот кто-то – Дуня. Четырехлетняя дочка Жиле, она часто меня терроризирует, порой мне это даже нравится, но все-таки, скажу я вам, терроризирует она меня слишком часто. И теперь она спит на моей подстилке. Я не знаю, как еще это назвать, если не терроризмом. Лежит себе и спит. Я заглянул в комнату к Анчи и Жиле – тоже спят. Дунина кроватка пуста. Не может такого быть, чтобы они сами положили ее на мою подстилку. Конечно, мы вчетвером – не самая обычная семья, но все-таки мы не настолько безумны. Сто пудов Анчи легла спать пораньше, Жиле остался сидеть с Дуней и перебрал. Потом дочку он положил в кроватку, а сам завалился рядом с Анчи и вот так, пьяный, захрапел. Тогда Анчи проснулась, сначала проверила, на месте ли Дуня, а затем поняла, что больше не заснет из-за этого храпа, немного потыкала Жиле в спину, поцокала, поругалась, но все это не принесло никаких результатов: Жиле всего лишь закашлялся. В конце концов она надела силиконовые беруши, которые ей привезла сестра из Лондона, и заснула. Тогда сто пудов Дуня осознала, что Жиле уложил ее спать без пустышки, которую я, не утаю от вас, нашел под плитой, и Дуня начала плакать и звать родителей. А они, конечно же, ничего не слышали – Жиле не добудишься, Анчи с затычками и подавно. Тогда малышка отправилась на поиски соски, она искала-искала, но так и не нашла, она кружила по квартире, а залезть в кроватку уже не смогла, и тогда устроилась на моей подстилке.

Так вот, мне все это понятно, но я надеюсь, что и вы меня поймете. На моей лежанке спит ребенок, но не могу же я спать в ее кроватке. Не могу я спать и с этими двумя, один из которых храпит так, будто ему за это платят. И не знаю даже, что делать. А я мертвецки устал. Спать на полу я тоже не буду, просто не буду, ведь у меня есть лежанка. Взять ребенка в зубы за ворот и оттащить в кроватку – тоже не вариант. Если Анчи случайно проснется, она меня по головке не погладит. Жиле бы понял, что все в порядке, но вот Анчи в порыве материнской любви дала бы так, что я бы потом не встал. С Анчи шутки плохи.

Тогда я чуть полаял, хотя это последнее, что я стал бы делать перед людьми, потому что они совсем ничего не понимают. Иногда мне кажется, что до них начинает что-то доходить, но я быстро улавливаю, что они и в упор ничего не видят. Но сейчас им ничего и не надо было видеть, им всего-то надо было проснуться и заметить, что Дуня спит на моей грязной подушке, и тогда бы все пришло в норму. Но они не проснулись. Они даже не пошевелились.

Стянуть с них одеяла или облизать им лица – нет, так не пойдет. Я же не какая-то собачонка из мультика. И что теперь? Пытаюсь притулиться рядом с ребенком. Чуть пододвинуть, чуть подтянуть, чуть сделать вид, что девочки нет, и в конце концов мы вдвоем улеглись на подушке. И тогда случилось оно – то, ради чего я вам это рассказываю. Дуня проснулась, наши лица оказались на одном уровне. Глядя мне в глаза, она сказала:

– Я тебя люблю, – вот что она сказала и как-то странно на меня посмотрела, будто знала, что я понимаю ее. Глядя на нее, я вздохнул и подумал: «И я тебя люблю, сладулечка», – и клянусь вам всеми своими святыми, что она меня поняла.

Бродяги

Жиле идет на рынок. Готовит дома именно он.

Анчи любит поесть, может оценить вкус блюда, предложить, что готовить, поговорить о еде она тоже не против, но она не умеет готовить и учиться не собирается. Анчи часто спорит с Жиле о том, что приготовить на обед, и он порой может сказать ей что-то обидное в ответ на ее пожелания и заявить, что она ни в чем не разбирается и так далее, а потом он идет на рынок, покупает там то, что она хотела, и готовит то, что она просила. Я подобные вопросы с женским полом решаю совсем иначе, но Жиле, хоть он мне и очень дорог, всего лишь человек.

Во всяком случае, Жиле почему-то необходимо брать меня на рынок. Раньше мы ходили на Палилулский, а теперь ходим на Байлониевый. Жиле меня устраивает, но только не когда он водит меня на поводке. Во-первых, я и так ему разрешил надеть на меня ошейник, потому что знал, что для него это много значит. Во-вторых, когда появилась Анчи, старый ошейник поменялся на розовый. И я стерпел. Но когда он сажает меня на поводок, то мне так и хочется вцепиться ему в колено. А каждый раз, как мы идем на рынок, он пристегивает к ошейнику поводок. И ведет меня на этом поводке, будто я умственно отсталый. Да еще на глаза попадаются эти знаки с перечеркнутыми собаками. Ужас. В мире столько людей, которые ведут себя хуже дворняг, а тут такому пристойному господину, как я, не рады только потому, что он пес. И правда – ужас и невиданное лицемерие! На самом деле, это и есть обычное людское поведение.

Но я хотел сказать не это, а вот что: меня бесит поводок, но я очень люблю ходить на рынок. Во-первых, это всегда происходит утром, всегда, каждый раз Жиле покупает мне завтрак. Так-то я, кроме субботы, когда мне дают бурек[1] с мясом, не завтракаю. А когда мы на рынке, Жиле сто пудов или купит мне шкварки, или отрежет кусок подкопченной колбаски. А вот что я еще вам не сказал: и я, и Жиле считаем, что свинья – королева животных. По вечерам я ем сухой корм, он меня полностью устраивает, и я бы не хотел ничего менять, но я обожаю, когда на завтрак у меня шкварки. Во-вторых, рынок – это симфония ароматов. Это что-то необыкновенное, для вас, людей, это похоже на игру симфонического оркестра, когда куча разных звуков сливается воедино. Вот что я чувствую на рынке – симфонию ароматов. В-третьих, Жиле любит зрелый козий сыр. И я люблю зрелый козий сыр. У него клейкая текстура, характерный аромат и еще более характерный вкус. Жиле запрещают приносить его домой из-за этого сильного запаха. Но Жиле все равно его покупает, а потом мы садимся на лестнице внутри рынка и едим прямо из пакета. Он правой рукой отламывает кусочек себе, а левой дает мне, а я облизываю ему пальцы. Как хорошо! Вот почему я так люблю ходить на рынок, несмотря на поводок.

Кроме этого, мне как-то радостно оттого, что Жиле берет меня в свое святилище. Он очень внимательно подходит к еде, к выбору ингредиентов, из которых он приготовит обед, к разговорам с людьми, которые производят и продают эти самые ингредиенты. Он торгуется, сплетничает со знакомыми и продавцами, и в целом Жиле на рынке себя чувствует как рыба в воде. Мне кажется, что он хотел бы жить в деревне, жить на земле, но ему его дорогой бог этого не дал, поэтому он спешит на рынок за своей непрожитой жизнью.

И вот еще что, раз я так разоткровенничался: Жиле – человек-бродяга, и я – пес-бродяга, и поэтому мы так похожи.

На море

О море у меня не лучшие воспоминания, но это уже совсем другая история.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.