Иван Стаднюк – Человек не сдаётся (страница 53)

Из-под абажура на руку Наталки упала в неверном полете бабочка. Наталка стряхнула ее, будто отмахнулась от безрадостных дум. Но от жизни своей не отмахнешься… Прислушалась к сонливой тишине в доме и поднялась из-за стола: захотелось взглянуть на Федота, который после сегодняшнего случая с досками не пошел на гулянку и улегся спать, как только село солнце.

Наталка догадывалась, что Федот не спит: казнится. Было жаль сына, хотя и злилась на его легкомыслие, на дурные повадки, перенятые от отца и деда Кузьмы.

Приоткрыла дверь в смежную комнату и, всматриваясь в темноту, тихо позвала:

— Федя!.. Ты спишь?

Ответа не последовало. Наталка вошла в комнату, прикрыла за собой дверь и только теперь рассмотрела темно-синий квадрат распахнутого окна над топчаном, где обычно спит Федот.

«Убежал-таки к девчатам, пересилил гордость», — с грустной радостью подумала Наталка и прислушалась к далекой, голосистой песне девчат; из окна в комнату плыла вместе с переливами песни ночная прохлада — влажное и сонное дыхание Бужанки.

Наталка шагнула к окну, чтобы прикрыть створки, и вдруг заметила Федота. Он лежал на топчане, накрывшись простыней, и в упор глядел на нее. Даже в темноте заметила влажный блеск больших грустных глаз сына.

— Ты не спишь, Федя? — спросила, ощутив, как вздрогнуло от жалости ее сердце.

— Мама, давай уедем из села, — вместо ответа сказал Федот так, будто давным-давно приготовил эти слова.

— Что ты, Федя! Опомнись! Никто нас нигде не ждет.

— Свет большой… Будем работать, как-нибудь проживем… А в Кохановке не могу: теперь мне проходу из-за этих досок не дадут.

Наталка будто вновь услышала жалобный треск плетня, увидела в окно, как их старый плетень, вздымая пыль, уползал вслед за грузовиком Федота, а в только что образовавшийся пролом будто хлынула на их огород пустынная улица с колодцем за дорогой, с зеленым горбатым берегом недалекой Бужанки.

Подавив вздох, Наталка присела на край топчана. Боялась голосом выдать свое волнение: может, действительно пришло наконец время, когда надо начать новую жизнь? Наперекор всему!.. Пусть Серега остается тут со своей разлюбезной Настей!

Федот, словно уловив колебания матери, заговорил более решительно:

— В самом деле! Продадим хозяйство и купим хату где-нибудь под Киевом! Или построим. Нас же три мужика в семье!

Наталка долго молчала. Нет, не о такой перемене жизни мечтала она.

— Никуда не надо ехать, Федя, — наконец сказала с тихой грустью. — И под Киевом будет стыдно тебе за эти доски… И мне стыдно.

— Я же их не за счет колхоза! Сделал одну ходку машиной для лесопилки — горючее привез, вот и подкинули досок.

— Испортили тебя отец с дедом.

— Подумаешь, испортили!.. У нас полсела шифером покрыто! А где тот шифер берут? Все так же — из-под полы!.. Было бы где купить — не воровали б и не спекулировали.

— А почему тебе на лесопилке наряд на доски не выписали?

— За наряд гроши платить надо.

— Вот видишь…

— Что видишь?! Я им горючее бесплатно привез!

— Машина-то ведь колхозная, не твоя.

— Я тоже колхозный. Вкалываю с утра до ночи эа баранкой, а что получаю? Что?.. Платили бы хоть, как в автоколонне при сахарном заводе шоферам платят!

— Там производство, а у нас колхоз.

— А в колхозе разве не люди? Почему я должен чертоломить за копейки?

— Где ты таких слов набрался?

— Дело не в словах! Я бы давно сбежал из села, да тебя жалко и… вообще.

— Что вообще?.. Тебе жениться пора, Федя.

— Это от меня не уйдет.

— Уйдет, если вот так в одно время с курами будешь спать ложиться. Иди-ка на улицу! Слышишь, сколько песен в селе?

Из открытого окна доносился неумолчный песенный перезвон: где-то на краю выгона протяжно и стройно девушки уговаривали месяц-месяченько не светить никому, кроме как милому, когда возвращается он домой; в стороне колхозной усадьбы резвился смешанный хор парней и девушек, с убежденностью утверждая, что на пыльных тропинках далеких планет останутся и их следы; чуткое ухо Наталки улавливало в этой песенной неразберихе даже тихие голоса поющих парочек — катающихся на лодках или прогуливающихся по темным улочкам села.

— Иди, Федя, не терзай себя. Лучше повиниться перед друзьями, чем глаза от них прятать. — Наталка поднялась с топчана и направилась в горницу.

— Ладно, пойду. — Голос Федота звучал так, будто он делал матери одолжение.

Снова принявшись за кройку, Наталка слышала, как Федот гремел на кухне посудой; догадалась, наливает в стакан самогонку и готовит закуску.

«Для храбрости, — подумала с горечью. — Неужели Маринка терпит запах самогонки?»

Вспомнила, как безудержно хохотала Маринка, сидя у колодца рядом с Андреем Ярчуком, когда Федот сломал плетень и выволок на людские глаза спрятанные доски. Еще тогда подумалось Наталке, что, видать, ошибается сын в чувствах Маринки к нему. А о том, что Федот любит Маринку без памяти, Наталке и говорить не надо: она знает. И заметила Наталка, какими глазами смотрел на Маринку Андрей Ярчук.

Жалость к сыну, тревога за него новой болью опалили ее материнское сердце. Ох, как не хотелось Наталке, чтобы сын ее, кровинушка ее, познал муки неразделенной любви… Ведь Маринка встречалась с Федотом: Наталка сама видела, как Федот в обнимку стоял с Маринкой у ярчуковского подворья, видела маленькую фотокарточку Маринки, которую прятал сын в обложке своих водительских документов. Да и всему селу известно, что Маринка — невеста Федота!.. И вдруг возвратился из армии Андрей Ярчук…

Или, может, зря она беспокоится? Может, мнится ей нависшая над сыном беда только потому, что сама она не узнала, что такое любовь?..

Вспоминается Наталке отец Маринки — Саша Черных. Разве в первый раз вспоминается?..

В ту далекую военную весну, когда Кохановка была в оккупации, Саша часто заходил к Сереге. И всегда, когда он появлялся в их хате — высокий, широкогрудый, со смелыми черными глазами и открытой улыбкой, — Наталка со счастливым страхом прислушивалась к тому, как разливается в ее груди трепетная радость. Она не догадывалась тогда, что значила эта радость, не понимала, почему Серега гневно посматривал на нее, а Сашу спешил выпроводить из хаты. Теперь знает: быть беде, если б Саша Черных не исчез из Кохановки, быть…

Наталка не раз ловила себя на мыслях о Саше. Столько лет пролетело после войны, а ей не хочется верить, что Саша погиб… Пропал без вести. Эти страшные слова все-таки оставляют хоть капельку надежды. Ведь отец Наталки тоже пропал без вести, а она не перестает ждать его. Ждет отца и ждет Сашу… Зачем ей Саша, чужой муж? Зачем? Почему она всегда с такой сердечностью встречает дочку Саши — Маринку? Почему ей так хочется, чтоб Федот женился на Маринке?

Много «почему»… И не потому ли ей так тревожно сейчас, когда видит она, что Маринка отдаляется от Федота?

11

Багрово-синие шрамы — следы давно минувшей войны — напоминали Павлу Ярчуку о себе неуемно-сверлящей болью только перед слякотным ненастьем. А боль от душевных ран, от всего виденного на смертных фронтовых дорогах, от пережитого, что когда-то леденило кровь, кажется, умерла совсем. Только иногда воскресала в снах, заставляя сердце Павла захлебываться в тяжком удушье. Но таилась в груди одна рана, неподвластная времени. Каждый раз, когда встречал он Настю или ее дочь Маринку, когда проходил мимо их опрятной хаты-белянки, возведенной до войны крепкими ручищами Саши Черных, рана начинала кровоточить, и чувствовал себя Павел так, будто надышался чадом.

Не вернулся Александр Черных с войны. «Пропал без вести», — скупо гласила казенная бумага, которую получила Настя из партизанского штаба после освобождения Подолии от оккупантов. Пропал… В Кохановке только один Павел Ярчук знает, где и как пропал Черных — тот самый высокий черноликий Саша, что отнял у него Настю — его первую, трудную, неотлюбленную любовь. Но это тайна. Даже Настя о ней не ведает. А может, сердце подсказывает что-то Насте? Иначе почему она при встречах с Павлом смотрит на него своими еще не выцветшими синими глазами так тревожно-выжидательно, с таким покорством и бледной просительной улыбкой?

Произошло это в мае тысяча девятьсот сорок пятого на юге Австрии. Готовился штурм укрепившейся в горах сильной группировки врага. На всю жизнь запомнился Павлу Ярчуку канун того страшного боя.

Командира пулеметного расчета сержанта Ярчука с группой однополчан вызвали на командный пункт для вручения наград. Небольшая, чуть выпуклая полянка среди зеленых колченогих кустов, выросших на каменистом грунте, была усеяна красными маками. Они беспечно пламенели под солнцем, радуя глаз и тревожа сердце. Павел стоял в строю на краю поляны, смотрел на маки и удивлялся, как их не вытоптали солдатские сапоги. Ведь рядом блиндажи командного пункта, то и дело пробегали офицеры, связисты.

Награды вручал сам командир дивизии — грузный генерал с желтым, усталым лицом и озабоченными глазами. На середину поляны вынесли стол, покрытый красной, будто сотканной из маков, материей. Рядом — знаменный взвод с расчехленным боевым знаменем, цвет которого чуть-чуть темнее маков, словно время и угар боев усадили на нем краску, сделав полотнище нетленно-вечным.

Каждого награжденного вызывали к столу, вручали орден или медаль, поздравляли, а затем подносили кварту доброго австрийского вина.