Иван Соболев – Объект (страница 1)

Объект

ГЛАВА 1. РЕБЕНОК БЕЗ ИМЕНИ

Поздний вечер. Небо обрушилось на город тяжестью свинцовых туч. Пасмурно. Льёт сильный дождь — не майский, не весенний, а такой, от которого хочется закрыть ставни и не выходить. На улицах пусто, как будто весь город вымер. Даже бродячие собаки попрятались под козырьками подъездов. Фонари едва пробивают пелену дождя, и их свет ложится на асфальт грязно-жёлтыми пятнами.

Женщина лет тридцати пяти идёт быстрым шагом. Не бежит — именно идёт, потому что бежать с ношей в руках опасно. По лицу видно, что она плачет, но её слёзы сливаются с дождём, и различить, где вода с неба, где с глаз — невозможно. Её руки трясутся. Не от холода — от чего-то большего, от чего руки трясутся у людей, принимающих решение, которое нельзя отменить. У неё в руках корзина. Белая, плетёная, с белой тканью внутри.

— Что ты такое? — то и дело повторяла женщина, и голос её тонул в шуме дождя. — Что ты такое?

Она подошла к крыльцу детского дома — серого двухэтажного здания с потрескавшейся штукатуркой и тёмными окнами. Поставила корзину на мокрый бетон крыльца. Позвонила — трижды, длинно. И убежала. Не оглянулась. Каблуки стучали по лужам, потом стук стих, и только дождь продолжал барабанить по ткани, укрывавшей корзину.

Из двери вышла пожилая сотрудница — в очках, с седыми волосами, собранными в пучок. Она посмотрела по сторонам, не увидела никого, и уже хотела закрыть дверь, когда заметила корзину. Наклонилась. В ней лежал маленький мальчик. Ему было около года. Светлые, почти белые волосики — редкие, как пух одуванчика. Голубые глаза — широко открытые, не испуганные, а какие-то странно спокойные. Он не плакал. Словно понимал, что от него только что отказалась мать. Или — что мать, которая его оставила, сделала это не из жестокости.

Сотрудница занесла корзину с ребёнком внутрь, поставила на стол в дежурной комнате. Под тканью, в которой он был завёрнут, лежала записка. Маленький клочок бумаги, оторванный от тетрадного листа. В ней написано одно слово: «Влад?».

Знак вопроса. Не утверждение — вопрос. Как будто женщина, оставившая его, сама не знала, как его зовут. Или — не была уверена, стоит ли называть. Или — не была уверена, кто он вообще такой.

***

Ещё три года маленький Влад провёл в детском доме. Три года — в возрасте от одного до четырёх — это не просто время. Это время, когда формируется всё: доверие к миру, ощущение безопасности, способность любить. Но Владу повезло не с доверием, а с характером. Он был тихим ребёнком — не плаксивым, не капризным. Играл сам. Ел сам. Не звал воспитательницу по ночам. И воспитательницы, случалось, забывали про него — не от жестокости, а потому что он не напоминал о себе.

Когда ему было четыре, его усыновили. Мачеха работала продавщицей в продуктовом магазине — маленькая, уставшая женщина с вечно красными руками от холодильника. Отчим строителем — высокий, плечистый, с тяжёлыми руками, которые умели держать инструмент, но не умели быть нежными. У них была дочь, тоже приёмная. Лиза была старше Влада на двенадцать лет. Длинные русые волосы, тонкие черты лица, взгляд человека, который рано повзрослел. Она смотрела на Влада не как на брата — как на ещё одного ребёнка в семье, который не улучшит их жизнь. Но не отторгала. Просто — держала дистанцию.

Они жили в квартире-студии площадью двадцать два квадратных метра. Кухня у окна, кровать родителей у стены, раскладушка Влада у двери. Лиза спала на балконе — летом и зимой, пока не сбежала.

***

Однажды отчим Влада потерял работу. Стройка, на которой он работал, заморозилась — заказчик ушёл. Отчим не стал искать новую работу. Он начал пить. Сначала — по вечерам, потом — с утра. Вскоре это переросло в зависимость. Бутылка водки в день, иногда две. Глаза стали мутными, руки — тяжёлыми, реакции — непредсказуемыми.

Приёмный отец бил маленького Влада и Лизу. Владу было пять, когда это началось. Лизе — семнадцать, и она принимала удары на себя — потому что могла, потому что была старше. Отчим бил не каждый день, но никогда не извинялся. После битья садился на кухне, курил, смотрел в стену. Мачеха тихо убирала осколки.

Когда Елизавете исполнилось восемнадцать, она сбежала из дома. Собрала рюкзак за пять минут, вышла за хлебом и не вернулась. Её не удалось найти. Мачеха плакала. Отчим не заметил.

Отчим продолжал избивать Влада и свою жену. Влад пытался давать отпор, но его приёмный отец был сильнее — намного сильнее, взрослый мужчина против ребёнка. Он называл мальчика «бесполезным слабаком», «тупым отродьем», «пустым местом». Свои синяки в школе Влад объяснял стычками со сверстниками. Но учителя не верили — видели испуг в его глазах. Приёмных родителей Влада часто вызывали в школу. Приходил только отчим. Чтобы снять вопросы, он перестал бить Влада по лицу. Бил по телу — там, где не видно.

Влад чувствовал себя чужим и дома, и в школе. Дома он не мог защитить свою мачеху и дать отпор отчиму, а в школе плохо учился и ни с кем не общался. Но Влад не сдавался. Не потому что был смелым — потому что не умел иначе. Он каждый раз пытался защитить свою мачеху. Вставал между ней и отчимом, принимал удары, вставал снова. Мачеха плакала и говорила «не надо», но он вставал.

Ему было четырнадцать. Лето. Отчим снова напился — это был не худший день, но близко. Он пришёл домой злым — что-то не так на работе, какой-то прораб ему сказал что-то. Отчим снял ремень — тяжёлый, кожаный, с металлической пряжкой. Замахнулся на Влада. Влад отмахнулся — просто отмахнулся, как отмахиваются от мухи, не думая, не рассчитывая, просто инстинкт.

Отчим отлетел в стену. Сильно. Ударился головой о бетон. Пошла кровь — алая, густая, растеклась по обоям. Отчим сполз на пол и застонал.

Влад смотрел на свои руки и не мог поверить. На его лице было удивление — не радость, не страх, а именно чистое, детское удивление. Он посмотрел на руки, потом на отчима, потом снова на руки. Потом — медленно, как солнце из-за туч — на его лице проступило что-то похожее на улыбку. Он был очень доволен собой.

— Больше ты не тронешь меня и маму!

Мачеха Влада кинулась к своему мужу. Не к Владу — к нему. К тому, кто бил её годами. К тому, от чьих рук она прятала лицо. Она бросилась к нему, как к родному.

— Ты в порядке? — спросила она, и голос её дрожал.

Её супруг ничего не мог ответить. Он лишь стонал от боли. Кровь текла по его виску. Женщина начала плакать.

— Убирайся отсюда! — закричала мачеха на Влада.

— Что? Но я же спас тебя. Больше он нас не тронет.

Женщина встала и стала медленно подходить к Владу. В её глазах был страх. Не перед отчимом — перед ним. Перед Владом. Перед тем, что он сделал. Перед тем, что он может сделать.

— Я сказала, убирайся!

Она подошла к шкафу, достала спортивную сумку — потёртую, с порванной молнией — и начала собирать вещи Влада. Это длилось недолго, так как вещей у Влада практически не было. Две футболки, спортивные штаны, носки.

— Мама, объясни, в чём дело?! — Влад не понимал, почему мачеха выгоняет его. Он спас её. Он.

— Я не знаю кто ты и что ты. Он мой муж и кормилец семьи. Я не желаю ничего слушать. Просто… уходи.

Мачеха вручила Владу спортивную сумку. Не обняла. В глаза не посмотрела.

— Хорошо, я уйду. — На глазах Влада виднелись слёзы, но в один миг грусть сменилась гневом. Он посмотрел на отчима, который не мог двигаться. — Но если ты ещё тронешь её, то я вернусь!

Влад ушёл и захлопнул за собой дверь. Сильно. Штукатурка посыпалась с косяка.

Он не знал, куда идти. Идя по двору, он заметил машину скорой помощи, которую, видимо, вызвала его мачеха. Соседи стояли у подъезда, шептались. Никто не подошёл к нему. Никто не спросил, куда он идёт с сумкой.

На улице было летнее утро. Солнце — яркое, безжалостное. Парень чувствовал себя ещё больше чужим. Эта сила, которая появилась у него, должна была сделать его героем в глазах мачехи, а сделала чужаком и изгоем. Влад думал о том, как отреагируют посторонние люди на его силы, если его мама была напугана. Если собственная мать — пусть и приёмная — испугалась его, то что скажут чужие?

— А что, если моя родная мама бросила меня из-за этих способностей? — подумал он, и эта мысль была как удар под дых.

Влада часто посещали мысли о самоубийстве, но он считал, что должен защищать маму. Это придавало его жизни смысл. Каждое утро он просыпался с одной мыслью: «Маму нельзя оставлять». А теперь мачеха выставила его. Зачем тогда жить?

Влад направился на заброшенную стройку в пригороде. Стены в граффити, запах мочи, иногда встречались шприцы. Строительство заморозилось лет пять назад, и с тех пор дом стал пристанищем для тех, кому некуда идти. Влад поднялся на крышу девятиэтажного дома. Ветер был сильный, тёплый, июльский. Он смотрел вниз. Буквально несколько шагов отделяли его от смерти. Один шаг — и всё закончится. Никто не будет виноват. Никто не будет искать. Мачеха скажет «не знаю», отчим — «не моя проблема». Лиза — она давно ушла. Биологическая мать — её нет. Нет, и не было.

Влад стоял на краю и смотрел вниз, и мир внизу казался ему маленьким, далёким и неважным.

Четырнадцать лет — это мало. Четырнадцать лет — это ничего. Он не успел ничего: не влюбился, не увидел мир, не прочитал ни одной книги, которая что-то изменила. Он жил в страхе — отчим, школа, детдом. Он жил в одиночестве — Лиза ушла, мачеха предала, биологическая мать — призрак. И теперь — сила, которая должна была сделать его героем, а сделала изгоем.