Иван Снегирёв – Жизнь двенадцати царей. Быт и нравы высочайшего двора (страница 6)
Анна Леопольдовна тоже имела сердечную страсть – к немецкому посланнику Морису, а как его фамилия, запамятовал [15]: будучи еще отроковицей, оказывала ему нежное внимание. Был он старше её лет на двадцать, некрасив и грузен, – а сама она была не то чтобы красавицей, но привлекательности не лишена: роста среднего, собою статна, волосы имела тёмного цвета, а лиценачертание хотя и несколько вытянутое, однако приятное и благородное.
Ну, думаем, вся её страсть от молодости, от глупых девичьих мечтаний, а в возраст войдёт, так переменится. Ан нет – чем дальше, тем больше: уже и в открытую не стеснялась этому Морису любовные знаки подавать. Государыня Анна Иоанновна всполошилась – оно и понятно, разве он для царской племянницы подходящая партия? Мориса прочь со двора прогнали, а Анну Леопольдовну сосватали за немецкого принца Антона. Я его ни разу не видел, но, по слухам, был он ни рыба, ни мясо, даром что королевской крови.
Жили молодые в Петербурге, и там родила Анна Леопольдовна сына Иоанна, который по смерти Анны Иоанновны стал в младенческом возрасте нашим императором. Впрочем, это я уже повторяюсь…
Ну, власть его недолго длилась, потому как в следующем году гвардейцы на престол Елизавету Петровну возвели, и более мы ни об Иоанне Антоновиче, ни об Анне Леопольдовне, ни о принце Антоне не слыхивали [16]. Может, до сих пор кто-нибудь из них за границей проживает, куда их государыня Елизавета Петровна выслала, – хотя вряд ли, уж сколько лет с тех пор прошло!
Елизавета Петровна
…Да, бурное тогда было времечко – годов пятнадцать всего минуло, а сколько государей у нас сменилось! Какая Елизавета Петровна у нас по счёту? Шестая, говоришь?.. Так и есть, шестая… Что же, о Елизавете Петровне я уже рассказывал, но есть ещё что рассказать. Знал я её хорошо, и разговоров с ней не раз удостаивался, ибо любила она в Москве пожить и наше Измайлово стороной не обходила.
О молодых её летах что добавить? Пожалуй, что проста она была, вся в матушку свою Екатерину Алексеевну, которая с людьми запросто разговаривала и домашней работы не чуждалась. Елизавета Петровна работать, правда, ленилась, за что получала выговоры от государя Петра Алексеевича, но народа не чуралась. Придёт, бывало, в девичью, когда девки орехи или крупу перебирают, или шерсть прядут, или вышивают чего, сядет меж ними и слушает их с охотою, а то и смеяться вместе с ними начнёт, – девки-то, известно, смешливы: палец покажи, обхохочутся!
Любила Елизавета Петровна и попеть с девками, и поиграть, особенно на святках, – а уж как на масленицу разойдётся, так по нескольку дней веселится! Танцевала до упаду, ночи напролёт; спать ложилась под утро, а после полудня снова за веселье. Потела столь же сильно, как её батюшка Пётр Алексеевич: тот по три рубашки на дню менял, она – по три платья. Пока Пётр Алексеевич жив был, платья для неё проветривали и сушили, а после она их опять надевала, а уж как государыней стала, платья каждый раз новые ей приносили, прежние надевать брезговала. Платьев у неё скопилось без счёта – и выбросить, не выбрасывала, и носить, не носила, а ведь за ними уход нужен, чтобы плесень не попортила, моль не съела, и прочие неприятности не случились. Мучение было с её гардеробом; как-то случился пожар – не у нас, слава Богу, в Кремле она тогда жила, – так много платьев сгорело. Вот радость слугам была, хоть как-то гардероб поубавился, однако скоро новые платья нашили, да ещё больше, чем прежде…
Пищу Елизавета Петровна вкушала простую и ела помногу: на масленицу зараз съедала дюжины две блинов – со сметаной, творогом, осетриной и икрой. А ещё ей подавали буженину, кулебяку, кашу гречневую, щи пожирнее, сало копчёное – к жирной пище Елизавета Петровна слабость имела и через это в зрелые года телесно раздалась, хотя в молодости была стройна и фигуру имела столь соразмерную, что на машкерадах мужчиной наряжалась, чтобы формы свои напоказ выставить.
В обиходе была она беспорядочна и неряшлива, за что ещё Екатерина Алексеевна, матушка её, нередко Елизавету Петровну бранила. В комнатах Елизаветы Петровны вечно бардак был: одежда разбросана, чулки валяются где ни попадя – другой раз даже на подоконнике или на ручке двери; юбки – на столе и на полу; прочие принадлежности также в самых невообразимых местах. Сколь у неё ни убирались, порядку не прибавлялось: только уберутся, снова прежний бардак.
Став императрицей, она ничуть от беспорядка не избавилась, напротив, на весь свой двор его распространила. Как приедут они в Измайлово, так всё вверх дном перевернут: сколь ни распоряжайся, сколь ни следи, чтобы вещи на своих местах находились, бесполезно! Путаница такая, что вовремя найти ничего нельзя: фрейлины готовы друг в друга вцепиться: не разберутся, где чей гребешок, где веер, где прочие вещи. И так каждый божий день, полная сумятица; к тому же, часов не соблюдали ни для сна, ни для еды, ни для веселия, ни для важных дел. Как тут, скажем, чистоту во дворце поддерживать? Бывало, послы иноземные приедут и ждут в приемной государыню, а мимо них сор несут из внутренних покоев или ещё что похуже – а куда деваться, надо же это выносить, а времени определенного нету.
Государыня Елизавета Петровна сама от таковой расхлябанности иной раз в раздражение приходила, и тогда под руку ей не попадайся: бранилась поносными словами, будь перед ней лакей или знатный господин, горничная или фрейлина древнего рода. Фрейлинам хуже всех доставалась: она их и бранила, и по щекам хлестала, – бывало, что без видимой их вины. У нас шепотком говорили, что не любит государыня, когда другая женщина в чём-то её превосходит – в одежде ли, в прическе, или в чём другом, что для женского пола большое значение имеет.
Характер был у государыни Елизаветы Петровны переменчивый, и поведение её сильно от настроения зависело.
Такой случай приведу. Был у неё стремянной Гаврила Матвеев. Однажды случилось ему ехать у кареты государыни, которая, увидев, что он нюхает табак из берестовой тавлинки, сказала ему:
– Как тебе не стыдно, Гаврила, нюхать из такой табакерки! Ты ведь царской стремянной; что подумают ибо мне иноземные послы, коли увидят у тебя берестовую тавлинку? Эка, дескать, у них голь царские слуги!
– Где мне взять серебряной табакерки? Не воровать же.
– Ну хорошо, я тебе пожалую табакерку, да не серебряную, а золотую.
После того, прошло несколько времени, а табакерки Гаврила не получил. Государыня сбиралась куда-то ехать; карета стояла у подъезда, Гаврила был наготове в приёмной зале дворца, где и мы, служители измайловские, собрались. Зашел тут меж нами разговор о правосудии, в который вплелся и Гаврила, как близкий к государыне человек:
Императрица Елизавета Петровна в чёрной мантилье.
Художник П. А. Ротари
– Что вы толкуете о правде, когда и в царях нет её.
Уж не знаю кто, но слова эти передали государыне. Вот как, дескать, поговаривает жалуемый вашим величеством Гаврила! А надобно заметить, что в то время «слово и дело» нисколько не ослабло и вело прямиком в истязательный Преображенский приказ.
Государыня Елизавета Петровна, позвав Гаврилу Матвеева к себе в кабинет, спросила своего стремянного:
– Я слышала, ты говоришь, что в царях правды нет; скажи мне, какую же неправду я сделала пред тобою?
– А вот какую, – смело отвечал Гаврила, – обещали мне золотую табакерку, и вот сколько прошло месяцев, а не исполнили своего обещания!
– Ах, виновата, забыла, – и подаёт Гавриле серебряную вызолоченную табакерку, устюжской работы с чернью.
Тот, взяв её, поклонился до земли, и, посмотрев на подарок, молвит:
– Все-таки моя правда, что в царях нет правды.
– Как так? – спрашивает государыня.
– Да ведь ты изволила обещать золотую табакерку, а жалуешь вызолоченную, серебряную!
– Ну, вот, опять неправа, подай мне серебряную, обменяю ее на золотую.
– Нет, матушка, эта будет у меня будничною; изволь-ка вынести мне праздничную.
Так и сделалось, как сказал Гаврила. И государыня, и он остались довольными: одна шуткою, а другой двумя подарками от царицы.
Но могло и по-другому быть, попадись Гаврила под плохое настроение государыни. Сам он так говаривал:
– Ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами, а не то жилы вытянут, в уголь сожгут, по уши в землю вколотят.
И это были не пустые слова: в Преображенских застенках ещё и не то вытворяли…
К зрелым годам характер государыни Елизаветы Петровны сильно испортился: раздражаться она стала всё больше, всех во всём подозревала, и чтобы не быть обманутой, приблизила к себе сплетниц и наушниц. Целыми днями сидела с ними в своих покоях, в карты играла и слушала всякие россказни, – а потом случались суд и расправа. Самой вредной среди этих ворон была девка-вековуха Елизавета Ивановна, а из какой она семьи, какого роду-племени, Бог весть. Такое она влияние приобрела, что все дела лишь через неё государыне подавались, – ну и шли к этой вековухе на поклон, словно к самой царице, и подарки ей несли.
Государыня Елизавета Петровна и внешне переменилась: мало того, что тучной стала почти такой же, как прежде покойная государыня Анна Иоанновна была, так, к тому же, одрябла и состарилась не по годам. Здоровьё у неё расшаталось, сна не было: опять появились у нас чесальщицы пяток, которые сим занятием пытались у государыни-императрицы сон вызвать, однако в отличие от времён государыни Анны Иоанновны должность эта почётной стала и многие знатные дамы её добивались.