Иван Снегирёв – Жизнь двенадцати царей. Быт и нравы высочайшего двора (страница 39)

– Нету, когда он вовремя приезжал? Его сиятельство трудиться не любит, – ухмыльнулся Фёдор.

– Не рассуждай, вольтер какой выискался! – сказал Николай Павлович. – Устал я от тебя сегодня.

– Молчу уже, молчу! Вначале спрашивают, а потом кричат! – в сердцах ответил Фёдор. – Вот хотел доложить, что Бутурлин ждёт, так теперь и не знаю, докладывать ли.

– Ты просто несносен! – сморщился Николай Павлович. – Зови его.

Бутурлин подошёл к императору с учтивой улыбкой на лице.

– Прежде всего, позвольте сообщить, ваше величество, – сказал он, – что весь Петербург в восторге от последнего парада. Наши войска показали себя с наилучшей стороны, а государь был бесподобен, он сродни гомеровским героям – простите, ваше величество, я лишь пересказываю общее мнение. Дамы плачут, вспоминая, как вы были величественны на Марсовом поле; они с нетерпением ждут вашего появления на балу.

– Оставь свою лесть, Бутурлин, я этого не люблю, – прервал его Николай Павлович. – Ну, с кем ты познакомишь меня сегодня?

– Александра Бутурлина желала бы составить компанию вашему величеству. Юная чаровница этой зимой впервые выезжает в свет, но уже покорила многие сердца; её же сердце всецело принадлежит вам, – сказал Бутурлин.

– Александра Бутурлина? – переспросил Николай Павлович. – Она родственница твоя?

– Двоюродная племянница. Росла на моих глазах – чиста, невинна, отлично воспитана, красива, как Афродита. А вы – её кумир: портрет ваш повесила в своей спальне, прямо у постели, – хохотнул Бутурлин, прикрыв рот рукой.

– Других, значит, не нашлось? Только племянница твоя согласилась? – мрачно заметил Николай Павлович.

– Да что вы, ваше величество! Сколько угодно найдётся; просто она меня так упрашивала, что не мог отказать! – воскликнул Бутурлин.

Николай Павлович вздохнул:

– Пусть будет Бутурлина… Иди, больше мне от тебя ничего не нужно.

Бутурлин удивлённо взглянул на него, попятился к дверям и с поклоном удалился.

– Его сиятельство граф Алексей Фёдорович Орлов прибыли с докладом! – громко на всю комнату объявил Фёдор, едва за Бутурлиным закрылись двери.

– Кричи громче, а то тебя на улице не слышно, – с раздражением отозвался Николай Павлович. – Пусть войдёт.

Чеканя шаг, Орлов подошёл к императору, но слегка пошатнулся, отдавая честь.

– Ты пил? – подозрительно спросил Николай Павлович. – Знаешь ведь, что я пьяных не терплю, особенно на службе.

– Всего одну рюмку; знобит, врачи посоветовали, – ответил Орлов, густо дыхнув на императора запахом водки.

– От одной рюмки такого амбре не было бы, – возразил Николай Павлович. – Для храбрости, что ли, принял? Неужели всё так плохо?.. Докладывай, я слушаю.

– Прежде всего, следует заметить, что противник превосходит нас по вооружению, – начал Орлов, стараясь не дышать на Николая Павловича. – Как вы знаете, основное стрелковое оружие нашей пехоты – гладкоствольное ружьё образца 1845 года, которое по дальности стрельбы значительно уступает английской винтовке Энфильд и французскому штуцеру Тувена. Англичане и французы из своих винтовок издалека уничтожают и нашу пехоту и наши артиллерийские расчёты: пули противника поражают на 1200 шагов, в то время как пули из наших гладкоствольных ружей летят на 300 шагов, а из орудий – самое большое на 500 шагов.

– У нас есть нарезные ружья и пушки, – сказал Николай Павлович, – но мы держим их наготове на западных границах на случай наступления европейской коалиции через Польшу, Пруссию и Австрию. Ох уж мне эти австрийцы, – сколько мы им помогали, спасли от революции в 1849 году, а они отплатили чёрной неблагодарностью! Ну да что рассказывать: ты сам ездил в прошлом году в Австрию заключать союзный договор и вернулся ни с чем… Но меня не интересует сейчас состояние нашего вооружения, я об этом прекрасно осведомлен – докладывай о нуждах Крымской армии.

– Слушаюсь, – отвечал Орлов и стал зачитывать: – Вот справка о снабжении армии. «Снабжение крымской армии производится теми же способами и средствами, как снабжение армии в 1812 году, поскольку железной дороги, ведущей в Крым, нет. Количество требующихся подвод, перевозочных средств, количество волов и лошадей громадно и несоразмерно тому количеству запасов, которые должны доставляться. Под тяжестью гужевой повинности южные наши губернии изнемогают и разоряются, а армия терпит во всём недостаток. Беспорядки усиливаются страшным воровством и всякими злоупотреблениями, которые сильно увеличивают неизбежные государственные расходы».

А вот приватное и строго секретное донесение от главнокомандующего нашими войсками в Крыму князя Меншикова: «Солдаты либо часто недоедают, либо отравляются заведомо негодными припасами. Из доставленных нам сухарей одна партия положительно никуда не годится. Недавно, возвращаясь по линии резервов, мы застали ужинавших солдат: они черпали из манерок какую-то жидкость, похожую на кофе, вылавливая в ней кусочки, черные, как угольки. Я отведал эту пищу и увидел, что это был не кофе, а вода, окрашенная сухарями последней приёмки. Определить вкус этой жидкости было невозможно, она пахла гнилью и драла горло.

Я спросил интенданта, что это за гадость нам поставляют. Он ответил: «Ничего, съедят! Чем солдат голоднее, тем он злее; нам того и нужно: лучше будет драться».

Деньги, отпускающиеся нам, разворовываются по дороге, а то, что доходит до армии, получается с огромным опозданием. Я собирался наказать взяточников и воров, но это решительно невозможно, потому что им несть числа и, к тому же, они имеют высокопоставленных покровителей в Петербурге».

К этому могу от себя присовокупить, – сказал Орлов, – что, как следует из донесений наших агентов, находящихся на театре военных действий, по многим видам снабжения поставки выполняются едва ли на треть: в армии не хватает боеприпасов, в том числе ядер, пороха и пуль; большая нужда в обуви – солдаты зимой ходят разутыми, а сапоги, которые им поставляются, часто гнилые и разваливаются при первой же сырости; бывали случаи поставки сапог с картонными подошвами.

Есть еще донесение агента из армии о солдатской амуниции. «Большинство новой амуниции, облегчённой и приспособленной для военных действий, до армии не доходит, и солдаты вынуждены пользоваться старой. Ранцы из тюленьей или коровьей кожи с полагающейся укладкой весят около пуда, а общая тяжесть всего солдатского снаряжения составляет более двух пудов. Грудь солдат так тесно стягивают узкие мундиры и ранцевые ремни, что у многих во время пеших переходов лёгкие наполняются кровью, начинается кровохарканье. У английских же и французских солдат вес амуниции несравненно меньше, кроме того, у них удобные шаровары и свободные куртки».

Наконец, есть записанное нашим агентом мнение о подготовке войск в целом… Простите, ваше величество, – может быть, не зачитывать? Пакостное высказывание, – замялся Орлов.

– Читай, я хочу знать всё, – приказал Николай Павлович.

– Просто глупая болтовня, не стоит принимать всерьёз… «Как теперь понятно, даже в военном деле, которым император занимался с таким страстным увлечением, у нас преобладала только забота о порядке и дисциплине. Гонялись не за существенным благоустройством войска, не за приспособлением его к боевому назначению, а за внешней стройностью, за блестящим видом на парадах, соблюдением мелочных формальностей, притупляющих человеческий рассудок и убивающих истинный воинский дух».

– Кто это сказал, штатский? – спросил Николай Павлович.

– Никак нет, военный, и довольно уважаемый.

Николай Павлович отвернулся от Орлова, подошёл к окну и долго смотрел в него; Орлов стоял, не шелохнувшись.

– Списки воров подготовил? Кто больше всех виноват, – сказал, не оборачиваясь, Николай Павлович.

– Не успел, слишком много имён, – ответил Орлов.

– Министры, сенаторы? – спросил Николай Павлович.

– Почти все, – отвечал Орлов, чувствуя холодок в спине.

Николай Павлович медленно вернулся к нему и пронзил своим ужасным взглядом.

– А ты?

– Государь!.. – с дрожью воскликнул Орлов.

Николай Павлович отвёл взгляд:

– Ступай. Списки можешь не готовить, нет надобности.

– Государь, если я… – хотел сказать Орлов, но Николай Павлович повторил:

– Ступай! Ты исполнил свой долг.

В комнатах у Александры Фёдоровны готовились к детскому празднику: императрица сама вырезала из золочёной бумаги маски для внуков. Ей помогали Мария Николаевна и Мария Александровна; Александр Николаевич сидел около другого столика, разглядывая английский журнал.

Когда вошёл Николай Павлович, императрица улыбнулась ему:

– Ты помнишь, Николас, наш первый бал в Аничковом дворце? Какой был бал – ты сделал меня его царицей, весь вечер танцевал только со мной, и заставил всех поклоняться мне. Покойный император Александр был уже в глубокой меланхолии, но и он от души смеялся, глядя на нас. А теперь наши внуки повеселятся на своём детском балу; даже маленький Алексей хочет пойти, хоть ему пять лет.

– Прекрасно, пусть веселятся, – рассеянно ответил Николай Павлович, машинально поправив височки парика перед зеркалом и присаживаясь возле Александра.

– Вы заедете на детский бал, батюшка? – спросила Мария Александровна. – Ваши внуки получат большое счастье при виде вас.

– Опять «батюшка»! Сколько раз вам говорить – так не принято выражаться в обществе, – недовольно заметил Александр.