Иван Снегирёв – Жизнь двенадцати царей. Быт и нравы высочайшего двора (страница 30)
Повторю, России поручены интересы человечества, – в этом её будущее. Но прежде чем Россия станет «совестным судом» по тяжбам человеческого духа, она должна понять своё прошлое, признать свои собственные заблуждения, раскаяться в них и сделать плодотворные выводы.
Часть 4
Три дня из жизни императора Николая I
(Документальная повесть)
День первый. Март 1842 года
Александр Христофорович Бенкендорф во всех смыслах был человеком своего времени. Он стремился не отставать от него, но и забегать вперёд тоже не хотел: Александр Христофорович всегда шагал в ногу со временем.
В молодости он был назначен флигель-адъютантом к императору Павлу I, требующему неукоснительного соблюдения воинского артикула. Все движения солдат и офицеров должны были совершаться в строгом соответствии с артикулярными правилами, единообразно и отточено до малейших деталей. Бенкендорф, будучи ещё совсем молодым человеком, превзошёл в этом многих опытных служак: совершая положенные повороты, подходы и отступления, он был похож на большую механическую куклу – сходство увеличивало застывшее выражение лица, на котором не двигался ни единый мускул. Павел был доволен своим флигель-адъютантом и ставил его в пример прочим офицерам, говоря, что если бы все подобным образом исполняли артикул, Россия избавилась бы от доныне присущего ей беспорядка.
При императоре Александре I в офицерской среде широко распространились бравирование нарочитой независимостью в мирное время, в сочетании с беспредельной храбростью – в военное. Бенкендорф и тут не отстал от других: правда, дерзкие выходки в мирной жизни ему плохо удавались в силу некоторой холодности натуры, зато на войне он был смел до безрассудства. Приняв в 1812 году командование над летучим партизанским отрядом, он ничуть не уступал таким прославленным партизанам, как Давыдов, Фигнер и Сеславин, хотя и не был столь знаменит. В последовавшем затем освобождении Европы от корсиканского чудовища – Наполеона – Бенкендорф очистил от французов несколько городов в германских, бельгийских и голландских землях, чем снискал личную благодарность императора Александра и австро-прусских союзников. За свои подвиги Александр Христофорович был отмечен многими орденами, золотой шпагой с алмазами, а после войны – званием генерал-лейтенанта и должностью дивизионного командира.
В послевоенное время в России образовалась сильная оппозиция правительству; общественное недовольство так расширилось, что захватило немало видных лиц в армии и государстве. Бенкендорф поддерживал доверительные отношения с теми, кто мечтал об улучшении государственного устройства: для того, чтобы быть ближе к ним, он возобновил своё участие в масонской ложе, куда вступил, опять-таки по велению времени, ещё в предвоенный период. Однако 14 декабря 1825 года, когда петербургские приятели Бенкендорфа пытались перейти от мечтаний к действиям, он, чутко уловив, что время идёт в ином направлении, принял сторону правительства. Новый император Николай оценил преданность Бенкендорфа, наградив его орденом Святого Александра Невского и табакеркой со своим портретом.
А. Х. Бенкендорф.
Художник Д. Доу
Период правления Николая I ознаменовался возвращением к традиционным российским ценностям в противовес гнилому влиянию Запада. Православие, самодержавие и народность стали принципами российского государства, покушаться на которые не было позволено никому. Бенкендорф немедленно принял их, – более того, он предложил начать широкую борьбу против всех, кто посмеет покуситься на эти принципы. С вышеозначенной целью им была подана записка императору, содержавшая проект учреждения особой тайной полиции вкупе с жандармерией. Николай I, и без того весьма расположенный к Бенкендорфу, пришел в полный восторг от его проекта и назначил начальником тайной полиции, а заодно и шефом корпуса жандармов самого Александра Христофоровича. Примечательно, что тайная полиция входила в собственную канцелярию императора и была, таким образом, личной службой Николая.
Это была вершина карьеры Бенкендорфа, который по своей значимости стал вторым человеком в государстве; именно он поддерживал теперь прочность православной самодержавной России, выявляя недовольных существующим режимом. Тайная полиция, называемая Третьем отделением Собственной его императорского величества канцелярии, стала страшной силой, способной уничтожить любого, кто, по мнению власти, являлся врагом российского государства. Бенкендорф был беспощаден к ним, невзирая на лица: так, Пушкин после бесед с Бенкендорфом и «увещевательных писем» из Третьего отделения приходил в полное отчаяние.
Вместе с тем, понимая, что чрезмерная жестокость не соответствует духу времени, Бенкендорф не стеснялся иной раз проявлять милосердие к заблудшим душам, за что император Николай называл его «ангелом» и «самым чувствительным сердцем». В дополнении к прежним милостям, император даровал ему графский титул, ввёл в Сенат, Государственный Совет и Комитет министров.
Всё это были доходные должности, но время неудержимо шло вперёд, неся с собой преобразования, сулящие ещё большие доходы: в России стали образовываться промышленные, строительные и финансовые учреждения, связанные с оборотом больших денег. Бенкендорф не мог упустить таких возможностей и вскоре сделался председателем или членом многих подобных учреждений – в частности, «Общества для заведения двойных пароходов», «Второго Российского от огня страхового общества», «Сибирского комитета», «Комитета Закавказского края», «Строительной комиссии об устройстве железной дороги между Петербургом и Москвой» – и многих, многих других.
Близость к императору позволяла Бенкендорфу с неизменным успехом отстаивать интересы всех этих кампаний, что, в свою очередь, увеличивало личное состояние Александра Христофоровича. Однако с определенного момента он начал замечать такие вещи, в которых боялся себе признаться: государственное устройство России и способы управления ею всё больше мешали её развитию. Бенкендорф ощущал внутреннее неудобство от этого неестественного положения, но не знал, как его исправить. В конце концов, он решился доложить о своих наблюдениях императору.
– Не туго? – спрашивал Фёдор, камердинер Николая Павловича, затягивая на нём шнурки корсета.
– Ещё чуть-чуть, – выдыхая воздух, сказал Николай Павлович. – Поднажми, Фёдор!
– Куда поднажать-то? Того и гляди, шнурки лопнут, – возразил камердинер. – А если и выдержат, фаготом запоёте.
– Ты, что, читал Грибоедова? – Николай Павлович вдруг повернулся к Фёдору и бросил на него взгляд, который при дворе называли «пронзительным и убийственным» и от которого падали в обморок. Однако Фёдор, много лет служивавший императору и знавший все его привычки, даже не вздрогнул.
– Какого-такого Грибоедова? – невозмутимо спросил он. – Я иной раз «Северную пчелу» читаю по вашему совету. Так там никакого Грибоедова не было: был Сыроежкин, а после Груздева печатали; Валуев тоже, кажись, был, – а Грибоедова не было.
– Я надеюсь, – улыбнулся Николай Павлович. – Дрянная у него пьеска, «фагот» это из неё: полковник там был, который тоже талию затягивал, вот его и прозвали «удавленник, фагот» – пасквильный образ, издевательство над нашим славным офицерством. А Грибоедова за зловредность бог покарал – упокой, Господи, душу раба твоего Александра! – перекрестился Николай Павлович.
– Так что, ещё затягивать? – буркнул Фёдор.
– Давай ещё, и одеваться скорее, парикмахер ждёт, – снова выдыхая воздух, сказал Николай Павлович.
– …Не видно? – спросил он, облачившись с помощью Фёдора в военный мундир. – Корсета не видно?
– Нисколечко, – уверенно ответил Фёдор. – Нипочём не догадаешься.
Императору пришлось носить корсет с тех пор, как появился живот, и бока стали заплывать жиром. Это было чрезвычайно неприятно для Николая Павловича, который привык быть первым во всём – как в царствовании, так и в мужских достоинствах. Втайне он был болезненно тщеславен, что во многом объяснялось его воспитанием и положением в детстве и юности. Старших братьев Николая – Александра и Константина воспитывала бабушка, императрица Екатерина, в соответствии с новыми веяниями, появившимися в педагогике в результате сочинений Жан-Жака Руссо. Александра и Константина никогда не били, приучали к благородству и дали широкое образование.
Николай родился поздно, в год смерти бабушки, а через пять лет был убит и его отец, император Павел. Воспитание Николая было доверено немцу Ламздорфу, который, не признавая новых веяний, воспитывал его так, как было заведено прежде, то есть грубостью и побоями; до тринадцати лет Николай должен был сносить от Ламздорфа порку тростником. При этом положение Николая в семье и государстве тоже было не завидным: мать недолюбливала своего третьего сына, а его права на престол были призрачными при жизни старших братьев, – он был обречен на вторые роли.
Ущемлённое самолюбие Николая развило в нём страстное стремление к первенству, и когда он по прихоти судьбы стал императором, это проявилось в полной мере. Он хотел быть самым могущественным правителем в мире и самым красивым, неотразимым мужчиной, если не во всём мире, то, по крайней мере, в России. В молодости он действительно был очень хорош собою: высокий, атлетического телосложения, с тонкой талией, широкими грудью и плечами Николай был похож на античного бога – сходство усиливали классический профиль и римский нос. Со временем, однако, его фигура раздалась вширь, лицо оплыло, волосы поседели и вылезли. Приходилось прибегать к определённым ухищрениям, чтобы скрыть эти недостатки; корсет был в числе таковых ухищрений. Но упоминание об этом страшно раздражало Николая Павловича – знаменитый маркиз де Кюстин, написавший злую книгу о России, был особенно ненавистен Николаю Павловичу за то, что упомянул в ней корсет императора.