Иван Снегирёв – Жизнь двенадцати царей. Быт и нравы высочайшего двора (страница 16)

– Алексей дело говорит. Один день ничего не решит, – поддержал меня Григорий. – Завтра, так завтра… Виват императрице Екатерине Алексеевне!

– Виват! Виват! – пуще прежнего закричали семёновцы.

Вышли мы из казармы, Фёдор меня спрашивает:

– А Екатерина знает, что мы затеяли? Согласная она?

– Как ей согласной не быть, – отвечает вместо меня Григорий, – настрадалась, бедная, а теперь вовсе может в крепости дни свои окончить. Ждёт нашего сигнала.

– Ты за ней поедешь? – спрашивает ещё Фёдор.

– Нет, не смогу, Дунайка, – качает головой Григорий. – Мне в Петербурге надо находиться, чтобы наше дело в последний момент не прогорело. Да и Екатерина, завидя меня, плакаться начнёт и печалиться – ум у неё мужской, а сердце бабье. А тут каждая минута дорога, – так что Алехан поедет; он лучше моего с этим справится.

– Быть по сему, – соглашаюсь я, – а ныне пошли к Ивану: он у нас в семье старший, испросим его благословения.

Брат Иван после смерти отца нам его во всём заменил. Всё хозяйство на нём держалось, а когда и матушка наша скончалась, младший брат Владимир у него в доме воспитывался. Мы Ивану почёт оказывали истинно как отцу своему: в присутствии его стояли и называли его «папенька-сударь». Без разрешения Ивана никакое предприятие не осуществляли – вот отчего в тот памятный день к нему за благословением поехали.

Поцеловали ему руку, по обычаю, и обо всём, что задумали, доложили. Он не сразу ответил, насупился и молча сидел, а после встал, обнял нас поочередно и сказал:

– С Богом! Россия этого хочет, а за неё и головы сложить не жалко. Дерзайте!

Владимир, который тоже здесь присутствовал, взмолился:

– Папенька-сударь, разрешите и мне с ними! Сколько можно в недорослях ходить – ей-богу, не подведу!

Иван, однако, ему отказал:

– Куда тебе, тихоне, в такое дело лезть! Обижаться нечего, у каждого своя стезя: ты к наукам влечение имеешь, и этим имя Орловых, даст Господь, не менее братьев прославишь. Не торопись: будешь и ты в почёте.

Так и не пустил его; Владимир потом признавался, что всю жизнь об этом сожалел…

Расставшись с Григорием и Фёдором, я поехал домой, чтобы с рассветом в Петергоф за Екатериной Алексеевной отправиться: надо было туда успеть до приезда императора.

В июне ночи короткие, я даже не ложился. Утром простился с Ерофеичем:

– Ну, сегодня или грудь в крестах, или голова в кустах! Не поминай лихом, если что…

– Дай Бог, обойдётся, Алексей Григорьевич! – перекрестил он меня. – Главное, на полдороге не останавливайся, иди до конца, а смелости тебе не занимать.

Взял я экипаж у своего приятеля Бибикова, приехал в Петергоф; ищу Екатерину Алексеевну, а её нет нигде! Охрана меня пропустила, а слуги спят ещё, спросить некого. Наконец, насилу отыскал её в отдалённом углу сада, в павильоне Монплезир.

Стучусь тихонько в окошко, оно открывается, а в нём какая-то старая немецкая фрау в ночной рубашке и чепце. Спросонья она бог весть что себе вообразила, шепчет:

– О, майн гот, почему вы лазить моё окно, разве мы есть знакомы? Вы очень спешить: извольте делать по этикет.

– Императрица где? – спрашиваю её. – Мне императрица нужна.

– О, императрикс! Вы к ней ходить? – говорит она с большим разочарованием. – Она вам позволила?

Ну, как тут объясниться! – по счастью, на шум вышел Василий Шкурин, камердинер императрицы, которому мы ребёнка её от Григория на воспитание отдали.

– Алексей Григорьевич, это вы? Что случилось? – с тревогой на меня смотрит.

– Подымай императрицу, – отвечаю. – Гвардия восстала, в Петербург надо прямо сейчас ехать. Сегодня всё решится.

– Погодите, я вам дверь открою, – говорит, а у самого руки трясутся.

– Не нужно, я через окно влезу. Только не шуми, нам надо тайно действовать, – объясняю я ему.

– Но это не есть прилично! – возмущается фрау. – Чужой мужчина лезет в дом, где есть неодетые женщины!

– Оставьте! – прерывает её Шкурин. – Теперь не до приличий.

Идём мы со Шкуриным в спальню императрицы, заходим – Екатерина Алексеевна мирно спит. Я её за плечо потряс:

– Ваше величество, вставайте, нельзя терять ни одной минуты.

Она вмиг ото сна пробудилась:

– Что такое, Алексей Григорьевич? С какой вестью вы ко мне пожаловали?

Екатерина II на балконе Зимнего дворца, приветствуемая гвардией и народом в день переворота 28 июня 1762 года. Художник И. Кестнер

– Гвардия выступила, ваше величество, только вас ждут, – говорю. – Одевайтесь скорее, и поехали!

Она в лице переменилась: так долго этого ждала, а тут и хочется, и колется; да и нешуточное это дело – со смертью в салочки играть.

– Истинно ли всё таким образом обстоит? – спрашивает. – Не выйдет ли по пословице «поспешишь, людей насмешишь?»

Как многие живущие у нас немцы, русские пословицы она любила и в отличие от иных своих соотечественников применяла их как нельзя кстати.

– Помилуйте, ваше величество, здесь иная пословица подходит: «Кто смел, тот и съел», – отвечаю. – Диву даюсь, как император, до сих пор ответных мер, не считая некоторых арестов, не принял – о заговоре уже в открытую говорят. Видимо, верна и другая пословица: «Кого Бог хочет покарать, лишает разума».

– Да, да, я это слыхала, – кивает, а сама колеблется, никак решиться не может.

Тогда я последний довод в ход пустил:

– Григорий ждёт; он гвардию поднял и в Петербурге вас встретит.

– Григорий? – зарделась она, как маков цвет. – Что же, «смелому горох хлебать, а несмелому и щей не видать!». Выйди, Алексей Григорьевич, я сей момент готова буду.

Дожидаться её, однако, пришлось с полчаса, не меньше. Вышла она тщательно одетая и напудренная и совсем в другом настроении – решительная и быстрая.

– Поехали, Алексей Григорьевич, я вам полностью доверяюсь.

Сели мы в экипаж: я за кучера, императрица со Шкуриным и фрау своей кое-как сзади поместились, – и погнал я лошадей во весь опор! А они уже по дороге сюда устали, а на обратном пути совсем из сил выбились и встали. Вот незадача! – но императрица присутствия духа не теряет:

– Как там у Шекспира сказано: «Полцарства за коня!». Надеюсь, мы не разделим судьбу короля Ричарда.

И точно, удача нам улыбнулась: мимо крестьянская телега проезжала, я её остановил и без лишних слов забрал у мужика, что на ней ехал, а императрица ему сказала:

– Не тужи – ты нынче большую услугу самой царице оказал и без вознаграждения не останешься.

Подъезжаем к Петербургу, – глядь, навстречу нам коляска, а в ней Григорий с князем Барятинским.

– Всё готово! – кричит Григорий.

В коляске лишь четыре места было; тогда Барятинский вышел, оставшись на дороге с фрау, которая этому была, кажется, весьма рада, а мы в седьмом часу утра достигли, наконец, Петербурга.

Первыми нас измайловцы, бывшие однополчане Григория, встретили – их казармы как раз в предместье находились. Григорий уже успел у них побывать, так что они, построившись, при всём параде нас ждали.

Императрица с коляски сошла и говорит:

– Солдатушки! Я, ваша царица, у вас защиты прошу! Хотят извести меня мои неприятели – на жизнь мою покушаются. А ещё веру исконную русскую желают порушить и над Церковью святой надругаться!

– Матушка-царица, мы тебя в обиду не дадим! Умрём за тебя все до единого! Да здравствует матушка наша Екатерина! – закричали солдаты и бросились целовать ей ноги, руки и платье. В это время является полковой священник с крестом, и весь полк присягает Екатерине. Она садится опять в коляску, и мы едем к казармам семёновцев, а измайловцы за нами бегут.

Семёновский полк нас уже дожидается: Фёдор солдат навстречу вывел. Они дружно грянули «ура!» и тут же к нам примкнули. Далее мы поехали к моим преображенцам – и там такая же история. Последними к нам артиллерия и Конная гвардия присоединились – и вот, большущей толпой все направились к Казанскому собору. Около него нас встретили многие высшие вельможи, что при Елизавете Петровне служили, а во главе их архиепископ Дмитрий и прочие священники.

Собор всех вместить не мог, вошли лишь избранные. Архиепископ Дмитрий прочёл благодарственный молебен и торжественно провозгласил Екатерину самодержавнейшей императрицей. А когда она из собора вышла, тут такое ликование началось, какого я ни до, ни после этого никогда не видел!

Затем императрица поехала в Зимний дворец, где ей Сенат и Синод присягнули, а мы с Григорием и Фёдором, между тем, все меры предосторожности приняли: подступы к дворцу артиллерией защитили, на пути к Петербургу и в самом городе расставили сильные отряды, сообщение с Петергофом и Ораниенбаумом совершенно прекратили, а в Кронштадт послали адмирала Талызина, чтобы крепость сию к верности Екатерине привести.

Обложили императора, как медведя в берлоге, – да только какой из него медведь? Как я и предсказывал, голыми руками его взяли. Он, когда о перевороте узнал, в Кронштадт кинулся, хотел флот поднять, но поздно было: Талызин моряков к присяге Екатерине уже привёл.

В тот же вечер императрица и Катенька Дашкова, – приятельница её, которая, невзирая на то что родной сестрой Лизке Воронцовой приходилась, Екатерину во всём поддерживала, – переодевшись в гвардейские мундиры, сели на коней и поскакали во главе нашего войска в Петергоф. Шляпа Екатерины украшена была лавровым венком, волосы распущены по плечам; Дашкова тоже одета, как амазонка – театр, и только! Ну, пусть себе покрасуются, дело-то сделано!..