Иван Снегирёв – Жизнь двенадцати царей. Быт и нравы высочайшего двора (страница 13)
Письмо Петра III к Екатерине:
«Мадам,
Прошу вас этой ночью отнюдь не утруждать себя, чтобы спать со мною, поелику поздно уже обманывать меня, постель стала слишком узка, после двухнедельной разлуки с вами, сего дня по полудни. Ваш несчастный муж, коего вы так и не удостоили
сего имени Петр»
[21]. София Фредерика Августа, дочь князя Ангальт-Цербстского (в будущем российская императрица Екатерина II) приехала в Петербург в феврале 1744 года. Здесь она приняла православие и стала зваться Екатериной Алексеевной. 21 августа 1745 года состоялось её бракосочетание с наследником русского престола Петром Фёдоровичем, будущим императором Петром III.
[22]. О смерти императрицы Екатерины II действительно ходили в народе самые отвратительные и невероятные слухи, связанные с её неуёмными плотскими желаниями, однако на самом деле сия императрица умерла от апоплексического удара. Единственная непристойная подробность этой кончины состоит в том, что удар настиг императрицу Екатерину в тот момент, когда она садилась на судно для отправления естественной надобности, и потом в течение определённого времени ей пришлось лежать без чувств на полу с задранными юбками.
[23]. Цесаревич Павел родился 20 сентября 1754 года, через 9 лет после бракосочетания его родителей.
[24]. Франц Эпинус – учитель по естественным наукам цесаревича Павла Петровича.
[25]. Императрица Елизавета Петровна поручила Фёдору Бехтееву, церемониймейстеру Высочайшего двора и бригадиру, воспитание Павла Петровича с тем, чтобы Бехтеев привил сему «воспитаннику женского терема» мужские начала.
[26]. Официальному известию о смерти императора Павла I от апоплексического удара мало кто верил, ибо слишком хорошо были известны обстоятельства заговора, жертвой которого стал Павел. Однако в разговорах предпочитали поддерживаться официального известия; не был исключением и мой прадед, тем более что его воспоминания записаны мною в то время, когда ещё был жив император Александр I, тоже состоявший когда-то в заговоре против своего отца.
[27]. Мария Фёдоровна – вторая супруга императора Павла I. По происхождения немка, её подлинное имя – София Мария Доротея Августа Луиза Вюртембергская.
Елизавета Алексеевна – супруга императора Александра I, тоже немка, урождённая Луиза Мария Августа Баденская. Такое изобилие немецких принцесс в венценосном семействе наших российских правителей дало повод некоторым историкам к объявлению его более немецким, чем русским.
[28]. Известие об оставлении Москвы грянуло для её жителей подобно грому среди ясного неба. За несколько дней до этого граф Растопчин, московский градоначальник и генерал-губернатор Москвы, выпустил манифест, в котором уверял, что москвичам нечего бояться – древняя русская столица ни в коем случае не будет передана неприятелю. Поверив уверениям Растопчина, многие москвичи не сделали никаких приготовлений к отъезду, следствием чего стало их полное разорение в результате нашествия французов.
Часть 2
Дворцовый переворот Екатерины II и княжна Тараканова
(Воспоминания А.Г. Орлова)
Петербург при императрице Елизавете. Гвардейцы и лейб-кампанцы
Проведя детство и юность в тверском имении матушки, которая управляла им после смерти отца, я с братьями Григорием и Фёдором приехал в Петербург, дабы поступить в военную службу. В Петербурге меня определили в кадетский корпус, но недолго я там оставался – и возраст был не тот, и к зубрёжке охоты не было, а по-другому там не учили: знай, зазубривай всё наизусть. Да и учителя были хуже некуда: бывшие кадеты, которые в прапорщики не вышли и от безысходности в корпусе остались, или отставные военные, из-за своих недостатков из армии списанные. По счастью, сослуживцы отца, помнившие его по петровским походам, составили мне, как и братьям моим, протекцию: я был принят, хотя и простым солдатом, в Преображенский полк, Григорий – в Измайловский, Фёдор – в Семёновский.
Петербург меня так поразил, что первое время я ходил по городу, разиня рот. Какой простор, какие красоты; вот уж поистине столица великой империи! Главная улица – Невский проспект – широченная и за горизонт уходит, а дома на ней только каменные, ни одного деревянного, их указом строить было запрещено. Каждый дом в два этажа и узорчатой чугунной решеткой ограждён.
На набережной тогда строили Зимний дворец для государыни-императрицы Елизаветы Петровны, а был ещё Летний, тоже удивительной красоты – с садом, галереями, террасами и фонтанами. Далее Смольный собор возводили, – тысячи солдат и мастеровых сюда согнали на работу, – и ничего величественнее этого собора я в жизни не видал. Жаль, что не достроили: в алтаре кто-то наложил на себя руки, и поэтому службу в храме нельзя было сто лет совершать…
А какая жизнь в Петербурге была: всё бурлило, всё двигалось! Днём по улице иной раз не пройдёшь, возы со всякой всячиной непрерывно тянутся, – а на Неве стоят корабли из Европы; барки, лодки, плоты сотнями места ищут у пристаней.
По вечерам в богатых домах балы и маскарады начинались один пышнее другого, и на них такая разодетая публика съезжалась, – я и не знал, что такие наряды бывают! Их шили по новейшей французской моде лучшие портные из Франции: в обычай это было введено гетманом Разумовским, братом давешнего фаворита императрицы Елизаветы, и Иваном Шуваловым, новым фаворитом её, – оба были большие щеголи и модники.
Вылезши из тверских лесов, я сперва чувствовал себя в Петербурге чужим: учения, ведь, не было у меня, считай, никакого – хорошо хоть грамоту знал. А тут по-французски говорят, на балах танцуют, вирши пишут и высокоумные беседы ведут. Ну, кто я при этом? – медведь медведем! Однако вскоре навострился: несколько слов французских затвердил, большего по сей день не знаю, из разговоров кое-чего запомнил, а главное, танцам выучился. Ничего, обходился как-нибудь: в конце концов, от солдата учёность не требуется – были бы смелость да отвага, да верная служба российскому престолу!
Наш полк имел свои казармы, весьма приличные, но там жили офицеры и старослужащие, а солдаты и новички квартировались отдельно, кто где мог, и надзора за ними не было никакого. Служба была неутомительной: надо было лишь являться на дежурства, смотры и парады, – а в остальном живи, как хочешь.
Мы, гвардейцы, всегда были на особом положении, так со времён Петра так повелось. Офицерские звания в гвардии были выше армейских, жалование тоже больше, но, главное, мы при высочайших особах службу несли, при самом императорском дворе. Гвардия могла в любой момент потрясение в верхах государства произвести, – и производила! Начиная от Екатерины Первой ни одно восшествие на престол без гвардии не обходилось, и государыню Елизавету Петровну тоже гвардейцы в императрицы произвели. А далее Екатерину Вторую единовластной правительницей сделали, – об этом речь впереди.
Офицеры Преображенского полка
В Петербурге мы были полными хозяевами: куда ни придём, нам должны оказывать почёт и уважение, потому что гвардейцы во всём первые. Тогда повсюду бильярды поставили – и в трактирах, и в гостиницах, и даже в весёлых домах столы бильярдные стояли. Мы с братьями Григорием и Фёдором в «пирамиду» с шестнадцатью шарами изрядно играть научились и всех обыгрывали, однако был у нас соперник – Александр Шванвич, который, впрочем, не только в бильярде, но и в иных забавах нас превосходил.
Сейчас о нём уже забыли, но в своё время в России не было не знавшего его человека. Отец Шванвича, именем Мартын, был из учёных немцев, – в Россию он приехал при Петре Великом. Здесь женился, а восприемницей его сына Александра была сама Елизавета Петровна, будущая наша императрица. Взойдя на трон, не забыла она своего крестника, и Шванвич был определён в лейб-кампанию – личную дворцовую охрану императрицы. Лейб-кампанцы в званиях выше нас, гвардейцев, были, – Шванвич, скажем, простым гренадером служил, но чин этот равен был армейскому поручику, – но мало того, они и во всём другом превзойти нас стремились: хотели доказать, что не гвардейцы, а лейб-кампанцы в Петербурге главные.
У нас постоянно стычки происходили, но если в них Шванвич участвовал, наши гвардейцы бывали битыми: уж очень силён он был, один мог пятерых раскидать, к тому же, саблей и шпагой владел мастерски. В одиночку с ним даже Григорий не мог справиться, но вдвоём мы Шванвича одолеть могли, что на деле доказали. Григорий играл как-то в трактире на бильярде с одним своим измайловцем – вдруг заходит Шванвич, а с ним лейб-кампанцы, все пьяные; они идут прямо к столу и Шванвич предерзко заявляет: